Как пессимизм возвышает мировую скорбь на степень теоретического холодного знания о величине и всеобщности страдания, также точно он очищает и сострадание, выводя его из сферы конечной случайности и превращая его в величавое строго замкнутое и собою владеющее стремление к избавлению — не своего я, а всего великого целого. Пессимизм научает нас, что случайное индивидуальное сострадание, вообще говоря, должно не попадать в цель и чаще вредит, чем приносит пользу тому, кому бы хотело помочь, так как оно часто нападает на телеологически-необходимое страдание и питает в других ту иллюзию, что страдание существенно обусловлено внешними причинами. Но пессимизм научает нас также и тому, что телеологически необходимая мера страдания в целом уже далеко превзойдена и что поэтому, вообще говоря, и помимо особых обязательных случаев из педагогической и криминальной области, было бы сумасшествием еще умножать данное без нашего содействия страдание, чтобы тем скорее и вернее вести людей к их спасению путем страдания. Пессимизм понуждает нас держаться настоящей середины между этими двумя крайностями, допускать лишь в тесных границах и сострадательную помощь ближнему и умножающую страдания дисциплину, употребляя и то и другое с мудрою предусмотрительностью, а за то посвятить всю нашу силу борьбе за возрастающее господство над силами природы и за улучшение социальных, политических и церковных учреждений; ибо мера свободы человека от природы и мудрое устройство тех связей, которые ограничивают его социальную свободу — вот главные факторы, определяющие область устранимого страдания, и на их же основе развивается прогрессивная культура.
Поскольку мировая скорбь есть универсальное сострадание, она находит свое законное удовлетворение с одной стороны в прогрессирующей технике и социальной реформе, а с другой стороны она реализуется в универсальном стремлении к избавлению, которое может осуществиться лишь посредством совокупного мирового процесса. Если сострадание хочет быть истинно плодотворным, то оно должно во всяком случае отказаться от своего случайного индивидуального и немедленного удовлетворения и должно преследовать свои предварительные паллиативные цели путем прогрессирующей техники и социальной реформы, окончательную же свою цель оно должно осуществлять, отдавшись телеологическому мировому процессу безо всяких соображений о своем или чужом благополучии. Оба эти рода деятельности суть служения нравственному мировому порядку, имеющему и социально-эвдемонистическую и эволюционную сторону, причем первая подчинена второй, и обе в каждом пункте взаимно проникают друг друга. Истина пессимистически очищенного универсального сострадания есть таким образом не что иное, как деятельное служение нравственному мировому порядку в его двухстороннем значении, или одним словом — этическая работа.
Чем дольше и ближе кто-нибудь знаком с теоретическим пессимизмом, тем более привыкает он к этой истине и тем легче отделывается от личной склонности к мировой скорби, которая своим сентиментальным расслаблением более всего мешает твердой, бодрой и постоянной деятельности на службе нравственным задачам и обязанностям. Как несомненно, что минутное, индивидуально-направленное и потому случайное и ограниченное сострадание неспособно возрастить на своей почве нравственность, так же несомненно и то, что сострадание, перешедшее от своей случайности и ограниченности к пребывающей универсальности, очищенное и превращенное из мировой скорби в тенденцию к социальной реформе и в универсальное стремление к спасению, вводит нас в самую сущность нравственности; к этому очищению призван теоретический пессимизм, а в соединении с эволюционным оптимизмом, он и практически для этого вполне способен.5
5
Чтобы теоретически обосновать работу для целого и нравственную преданность внеэгоистическим целям, требуется еще, конечно, метафизическое предположение онтологического монизма, или существенного единства всех особей между собою и с абсолютным субъектом мирового процесса.