Значит, и тут дело не в развитии самом по себе, а сводится оно опять на односторонность развития, на прогресс одних сил ценою других.
Правда, Майнлендер утверждает, что чувство и само по себе, независимо от усиления ума, расслабляется ничем иным, как действием прогресса общественной жизни, а именно, путем полного удовлетворения всех его требований и как неизбежным следствием этого — пресыщением. Однако, факты, на которые он опирается, свидетельствуют не совсем то.
В самом деле, в приведенных нами исторических примерах, подобранных Шлоссером, люди доводили себя до пресыщения тем, что исключительно предавались половым наслаждениям, объедались, опивались, облекались в дорогие ткани, увешивались серебром и золотом; словом, пресыщение вызывалось в них хотя и довольно длинным рядом удовольствий, но очень уж односторонних. Конечно, нельзя спорить против того, что римлянин времен упадка, или француз времен регентства, даже не выходя из сферы удовольствий в данном роде, умел не в малой мере разнообразить их. На то они были „утонченными“ гражданами Рима или Парижа, а не „грубыми“ дикарями; на то к услугам каждого из них были все успехи, вся роскошь и все разнообразие цивилизованной жизни. Но как бы ни казалась богатой и разнообразной их роскошь, а на самом деле и это богатство, и это разнообразие нельзя не признать крайне односторонними, если только принять во внимание, что́ необходимо человеку (и безусловно необходимо) для сохранения бодрого жизнерадостного состояния. Если это не бросается в глаза, то только потому, что нас обманывает роскошная внешность. Но стоит только присмотреться, и мы увидим, что „утопавшие в наслаждениях“, о которых говорит история, не знали ни наслаждений дружбы, ни семейных радостей, ни удовольствия, доставляемого трудом, не говоря уже о высоком наслаждении, которое испытывает человек, когда занят любимым делом. И как они ни разнообразили, как ни совершенствовали доступные им категории удовольствий, этим невозможно было возместить недостаток в тех радостях, без которых жизнь никак уж не может быть ни бодрой, ни свежей, ни светлой. Искусно умножая и усложняя ряд специальных удовольствий (половых, вкусовых и т. п.), они в то же время легкомысленно подрывали самое основание всякого счастья и довольства жизнью, так как вместе с тем безжалостно сокращали общую сумму своих насущных жизненных отправлений. Даже с точки зрения искания удовольствий, они напрасно пренебрегали целым рядом радостей жизни, отмеченных нами выше. Но в том и дело, что „удовольствия“, т.-е. более или менее резко определенные ощущения, далеко еще не исчерпывают того, что́ необходимо человеку для его благосостояния. А этого-то и не хотят никогда знать жертвы пресыщения удовольствиями. Они всегда систематически пренебрегают заботой о тех основных отправлениях тела и духа, удовлетворительное состояние которых не вызывает никаких специфических, резких „удовольствий“, но от которых зато зависит нечто не менее необходимое для наслаждения жизнью, а именно — общее состояние организма, то, что́ в душевной области выражается настроением. Они не хотят знать, что от здорового, бодрого „строя“ организма, от светлого „настроения“ духа зависит не только неопределенное и полу-бессознательное чувство довольства, — уже само по себе весьма ценное,— но еще и основной характер тех резко определенных удовольствий, за которыми они так неудачно гоняются. Ведь при бодром строе организма, при ясном настроении духа достаточно самого незначительного обстоятельства, чтобы вызвать то или другое специфическое чувство удовольствия. И наоборот, очень не легко пробудить его при неудовлетворительном настроении. Мало того, раз удовольствие уже наступило, оно может иметь совсем разный характер, смотря по тому, каково настроение, — этот, по меткому выражению Спенсера, „задний фон сознания“5. Если фон этот находится в неудовлетворительном состоянии, то всякое удовольствие получает более или менее тревожный, мучительный характер.
В виду этих соображений мы можем смело сказать, что если люди, утопающие в наслаждениях, устают жить и разочаровываются, то зависит это вовсе не от того, что они полнее и совершеннее испытывают радости жизни, а совсем напротив — вследствие крайней ограниченности круга их наслаждений. Оттого они всегда и предаются чрезмерностям в сфере доступных наслаждений, что им доступна только очень узкая сфера.
5
См. Спенсера, Основания Психологии, т. II, 339. О значении „настроения“ для счастья очень интересная указания можно найти в книге Шнейдера: Der menschliche Wille vom Standpunkte der neueren Entwickelungstheorien. Berlin, 1882, см. стр. 184—195.