Ж д а н (глядя в окно). Тополь голый… один листок уцелел… один-единственный!
С е м е н С а в в и ч. Один — стало быть, уже не голый. Так и земля — никого нет, а человек пришел, обжил землю.
Ж д а н. Кто обживает, кто обжитое уничтожает… Вот и пойми их, людей-то.
С е м е н С а в в и ч. Который уничтожает, тот нелюдь вовсе, вредитель форменный. Фашист, одним словом.
Ж д а н. Ненавижу их, дед! Ненавижу смертельно!
С е м е н С а в в и ч. Озлел! А какой ясный был парнишечка!
Ж д а н. Мне бы выздороветь — зубами им глотки грыз бы!
С е м е н С а в в и ч. Не ярись, сынок, тебе вредно! (Становится в угол перед распятием.)
Ж д а н. Что примолк, Проня?
П р о н ь к а. Папку вспомнил.
Ж д а н. Вернется твой папка.
П р о н ь к а. А как же! Обязательно вернется.
Ж д а н. Есть просьба к тебе.
П р о н ь к а. Да хоть сто. Я за гармонь по гроб жизни в долгу.
Ж д а н. Сыграй мне, Проня, «Войну священную»… нет, не сейчас. После.
П р о н ь к а. Когда после-то?
Ж д а н. Сам догадаешься. А пока стих запиши. А то забуду. (Диктует.)
П р о н ь к а. Складный стих! И такой… щиплет!
Ждан. А главное — бьет в точку.
Входят Е в с е й и Т и м о ф е й.
Е в с е й (подает Ждану пирог). Тебе, солдатик. Гурьевна испекла.
Ж д а н. К чему тратился? Меня и так вся деревня снабжает.
Е в с е й. Мой хлеб тоже не поганый. Он на земле рос. А ты воевал за эту землю.
Ж д а н. Воевал, да недовоевал.
Е в с е й (косясь на Семена Саввича, который молится в углу). Многие недовоевали. (Проходит в угол.)
Семен Саввич, выслушав его, с нечеловеческой силой смял медное распятие.
Ж д а н. Что он? О чем они шепчутся?
Т и м о ф е й. Антоша без вести пропала.
С е м е н С а в в и ч (швырнул крест под ноги, топчет). Не верю тебе! В тебя не верю! Ты — слово! Ты — ложь придуманная! (Ослабнув, стонет.) Тоша, внученька!
Е в с е й. Твое горе, Семен, — мое горе! Давай пополам разделим.
Ж д а н. Серо! Солнце-то где же?
Т и м о ф е й. Метет. Вот стихнет буран, и солнце проклюнется.
Ж д а н. Не дожить, наверное. В буран уйду.
Т и м о ф е й. Мысли у тебя, прямо скажем, не героические.
Ж д а н. Эх, Тима! Хватит о героизме. Как там наши?
Т и м о ф е й. Паулюса зажали.
Ж д а н. Ну все-таки сдвиг. Тима, женись на Стеше! Слышь!
Т и м о ф е й. Рывочки у тебя! Побегу в контору. Ждут. Думал ли до войны, что председателем стану?
Ж д а н. И я о многом не думал. Теперь додумываю… пока есть время.
Т и м о ф е й. Не дури! Стой до последнего!
Ж д а н. Ты не ответил мне, Тима. Прошу. Это последняя просьба.
Т и м о ф е й. Чудак ты, кореш! Право, чудак! (Идет к двери.)
Навстречу А н н а, С т е ш а. Стеша смутилась от взгляда Тимофея.
А н н а. Сумерничаете? Чего лампу-то не зажгли?
Ж д а н. Керосин экономим… для тех, кому огонь понадобится.
Стеша перепеленывает ребенка.
Мама… Тоня-то наша… пропала без вести.
А н н а (всплеснула руками). О господи! Старика-то за что? Одна радость была на свете… (Бросилась было к Семену Саввичу, но увидела, что сыну совсем плохо, склонилась над ним.)
Издали слышится мелодия «Священной войны». Сквозь буран бредут л ю д и, только что похоронившие Ждана. Усаживают А н н у на бревно, в котором воткнуты четыре топора.
Т и м о ф е й. Ушел кореш… а жить бы ему… жить бы…
С е м е н С а в в и ч. Ты не молчи, Аннушка. Говори или плачь. Только не молчи.
А н н а. Все высказала… все выплакала.
П р о н ь к а. Догадался! Стихи-то он про себя сочинил!
К а т е р и н а. Молчи! Молчи! Нашел время!
П р о н ь к а. Не буду молчать! Может, это одно, что от него осталось. Вот. (Подает Анне листок.) Даня стишок велел записать.
А н н а. Не вижу… будто глаза вытекли.
С е м е н С а в в и ч. Поплачь, Аннушка, поплачь маленько! Смочи душу слезами. Вся иссохла, поди, вся изболелась.