С о н я. «Со за чаво? Чаво дэлано? Дро табуно, дро табуно гэя ег джено. Ев гея?»
М ы в с е. Фортэс!
С о н я. Парудя?
М ы в с е. Фортэс!
С о н я. Кхэрэ авья!
М ы в с е. Фортэс![2]
Песня допета. Мы встали с колен и окружили Анну Николаевну.
О х о т н и к о в (с бокалом вина подходит к нам, полный достоинства и спокойствия). От себя и от всех Охотниковых благодарствую. (Мне.) Нет, никакой вашей вины во вчерашнем происшествии нет. А за любовь к Анне Николаевне спасибо. Нынче у нас особый день. Тридцать один год назад, когда распался наш старый хор, стали мы собирать новый. Искали певцов, певиц, танцоров, гитаристов. «Ты сходи, — сказал мне один человек, — на Прохоровку, в рабочие женские спальни. Там молодая русская ткачиха так поет — заслушаешься». Пошел я на Трехгорку, в прохоровские спальни, как теперь говорят, в общежитие. И услышал я там Нюшу. Пела как ангел. Простая девчонка, деревенская. Взял ее к себе в хор. А через год поженились мы с ней. Тридцать лет, день в день тому назад. В храме Всех Скорбящих радость на Большой Орде. Было это после смерти Александра Александровича, за год до коронования Николая Александровича. Короновали его в Кремле, а свита его жила здесь у нас, в Петровском дворце. После венчания покатили мы в Петровский парк на десяти извозчиках. В этот самый домик. А через десять лет, — только через десять! — родилась у нас дочка. Вот она — Сонька. Теперь уж сама мама. И имущества у нас было — вот эта самая медвежья шкура да вот эта гитара Краснощековская. Приезжали к нам гости, пели, плясали, завидовали молодости нашей и счастью. Ведь были мы здесь счастливы. (Показывая на жену.) Она и счастье и свет в этом домике.
С к р ы п ч е н к о. Спойте нам, Анна Николаевна! Порадуйте!
А н н а. Нет, уж лучше я вам мою пластинку поставлю… Там у меня голос звонче, моложе.
Охотников заводит граммофон, ставит пластинку, и по всему домику несется голос Анны, низкий, бархатный, душевный. А на фоне своего пения сама Анна Николаевна говорит.
Все ты правильно сказал, Николай, все события вспомнил. Об одном только не упомянул, пощадил меня. А ведь сегодня день в день исполнилось мне пятьдесят.
Несмелые голоса Скрыпченко и мой: «Поздравляем, поздравляем…» Но Анна Николаевна делает жест, чтоб не перебивали ее.
В этот день была у нас свадьба. Тогда мы и решили… Как исполнится пятьдесят — в этот день навсегда я брошу пение, уйду на покой. Не удалось нам с тобой, Николай, накопить состояние, ну да черт с ними с деньгами, проживем! Дочка у нас, внучка у нас, гитара у нас, медвежья шкура… Правда, Папу?
П а п у. Ты всегда правду говоришь, лебедка! Раз так говоришь — значит, так оно и есть.
С к р ы п ч е н к о. Да кто же лучше вас петь может?
Я. Разве пятьдесят это много?
А н н а (гладит меня по голове). Для женщины много, мальчик. А для певицы и вовсе. У нас теперь молодые появились: Ляля, Марина, Нина. Они славно поют.
С к р ы п ч е н к о. Да кто разве сравнится с вами!
А н н а. Это не я, это моя пластинка поет… Нет, я не хочу, чтоб мой голос сравнивали с моим же голосом. Чтоб говорили: «Раньше она…» Мы с Николаем Осиповичем на семейном совете решили. И тридцать лет назад и сегодня. Как решили, так оно и будет. (И шепотом, тихо-тихо.) «Прощаюсь нынче с вами я, цыгане, и к новой жизни ухожу от вас… Не забывайте меня, цыгане, прощай мой табор, споем в последний раз…».
Охотников играет на гитаре, Анна Николаевна, Соня и Скрыпченко поют. И вдруг…
И з у м р у д (зарыдал). Не могу больше! Петь, плясать каждый вечер, чечетку бить перед пьяной сволочью, рожи их видеть, пятерки с пола подбирать. Для того ли мы на конях за Семеном скакали, кровью своей пол-Польши полили, под красным знаменем революцию несли? Нету сил! Да за что же нам такое унижение терпеть?! Из одного ресторана выгнали, мы в другой побежали каблуками хлопать… Отпустите меня!
О х о т н и к о в. Куда тебя отпустить?
И з у м р у д. В другое место! В другую страну! Где к нам как к людям относиться будут, где нас уважать будут.
О х о т н и к о в. Разве ж тебя здесь не уважают?
И з у м р у д. Если уж погибать, так хоть было б за что. Были бы деньги, бриллианты, золото. Там, в Англии, во Франции, в Бельгии, в Америке, цыгане деньги лопатой гребут. А здесь… Да ведь вы сами, Николай Осипович, сколько раз говорили, что хуже чем к цыганам здесь относятся разве что к собакам. Говорили?
2
Что за парень сумасшедший? Шибче! В табун пошел один, сменял и домой вернулся. Шибче! И т. д.