М а к л е н а. А зачем вы в будку залезли?
М у з ы к а н т. Я в ней ночую.
М а к л е н а (даже присела). Ночуете?
М у з ы к а н т. Это теперь моя квартира. Квартира польского музыканта, виртуоза, Игнатия Падура. В таком положении, кажется, надо еще рассказать биографию. Коротко. Когда-то я играл и фамилия Падур была громкой. Мне даже пророчили мировую славу. Я, конечно, захотел играть всему миру с польской государственной эстрады. Пошел в легионы. Воевал за мировой гуманизм, за свободную Польшу et cetera. Но на эстраду взошли какие-то новые музыканты. От меня очень пахнет водкой?
М а к л е н а. Очень.
М у з ы к а н т. Ну вот. Не музыканты, а бездарные ремесленники. Они играют на казенных струнах льстивые симфонии диктатору, а за это им даны дирижерские посты в искусстве. Мне же пан Пилсудский дал вот эту будку…
М а к л е н а. И вы согласились? Влезли?
М у з ы к а н т. Я?.. Гм… (Опять сбит с высокой иронии.) Да! Я влез.
М а к л е н а. Да ведь это не его будка. Это будка Кунда!
М у з ы к а н т. Ma fille[8], вы еще не знаете, что такое ирония.
М а к л е н а. Я не знаю, что это такое. Но если бы это была будка Пилсудского — скажите, пустил бы он вас?
М у з ы к а н т. Гм… Это действительно еще вопрос!
М а к л е н а. Ну вот… А вы говорите такое… Это будка Кунда!
М у з ы к а н т. Да. У меня вышла риторика. У вас лучше, ma fille. Непосредственней. И острей, черт возьми! Это даже не Пилсудского будка. Это будка Кунда. Его. (На собаку.) Зовут Кунд?
Маклена кивнула головой.
А я живу и даже не знаю, как имя моего настоящего хозяина. Вот она, человеческая неблагодарность! Вот она! И за что? За то, что он, единственный во всем городе, пустил меня к себе жить. Правда, сначала и он не пускал. Даже близко не подпускал. Ночей пять лаял, когда я подходил, рычал. Правда рычал, Кунд? Ой как рычал! А потом впустил.
М а к л е н а. Кунд добрый!
М у з ы к а н т. Да, у него очень хорошая шерсть. Лохматая, теплая! Вот только кусают блохи. Но, кусая, они и греют кожу. Вы только не говорите никому, что я здесь ночую. Чтобы не выгнали. Хотя я уверен, что вы не скажете. Я вас немного знаю. Я видел, как вы собираете на канавах кости. И как делились с Кундом. Я вас считаю вторым после Кунда благородным существом в Польше. Ей-богу! Мне хочется сказать вам что-нибудь приятное. Но что?
М а к л е н а. Скажите, что бы вы сделали, если бы пришел хозяин и начал выгонять из квартиры вашего больного отца и сказал бы: станешь на колени — не выгоню, да если бы еще при этом вы были девушкой, а заработать нигде нельзя, то что бы вы сделали?
М у з ы к а н т. То, что я уже сделал. Пошел в будку, а не стал на колени! (Вскрикнул даже.) И не стану! Сдохну вот в этой будке, а не стану! Хотя я не знаю, для чего тогда человеку колени? Да и разве в коленях сгибается человек? (Про себя.) Вот мне думалось, что, вползая в эту будку на коленях, я все-таки не стою перед ним на коленях. А выходит — наоборот. Прибегает ночью какая-то наивная девочка и просто так спрашивает — не тот ли я, что сегодня играл на дудке им? Но что хуже? Дудка или колени? А? Теперь я у вас спрашиваю!
М а к л е н а. У вас есть мама?
М у з ы к а н т. Гм. Вы хотите сказать, чтобы я об этом у мамы спросил? Нету. Согласно хрестоматии, никого нету. Я совершенно один. Я сирота.
М а к л е н а. Так почему же вы залезли сюда и сидите? Почему не пойдете в революционеры, коли у вас никого нет и вы против них?
М у з ы к а н т. Наконец-то обычный, трафаретный вопрос. В революционеры? В коммунисты? А зачем туда идти, ma fille? Ради чего? Для чего?
М а к л е н а (вспыхнула). Как это — зачем? Как — ради чего? Да как вам не стыдно так говорить? Вы, может, и правда не знаете зачем? Да если бы вы только знали, ради чего борются, например, коммунисты, вы бы так не спрашивали! Но если бы я сейчас была одна, если бы Христина была чуть-чуть побольше, а отец не хворал, я бы сейчас же махнула через эту стену и пошла бы в революционеры! Побежала бы! Ой, как бы я билась за социализм!