Малахий предлагает свой рецепт для разрешения этого противоречия: издание указа о немедленной «реформе человека». Вера во всемогущую силу и абсолютную действенность любого декрета прочно поселилась в душе бывшего почтальона, возомнившего себя поначалу народным комиссаром, а потом уже просто Народным Малахием Первым. В сценах пребывания героя в сумасшедшем доме, где он нарек себя «Народным Малахием», и в нелегальном притоне, где, как кажется Малахию, его наконец «признали», трагическая тема все время иронически снижается. Фанатик немедленных реформ жесточайше осмеивается драматургом — ведь призывы к человечности опровергаются его собственной бесчеловечностью, той жестокостью, с которой он в экстазе законодательной деятельности отрекся от семьи и тем толкнул родную дочь на самоубийство. Но образ непризнанного пророка не исчерпывается его характеристикой как узкого фанатика и маньяка, лишенного чувства реальности. Трагикомическая фигура Малахия приобретает временами черты несомненно величественные, невольно вызывающие в памяти образ Дон Кихота. Ю. Смолич, предложивший свое понимание образа Малахия как Дон Кихота «от идеалистического понимания социальной революции, то есть от непонимания ее», приходил к выводу, что Малахий — синтетический образ, вобравший в себя сумму определенных тенденций современности[14].
«Народный Малахий» сохраняет свою внутреннюю значительность, несмотря на то, что троекратные переделки пьесы и введение сцены на заводе не способствовали ее улучшению. Бытовые формы этой пьесы резко смещены в гротеск и усилены символикой поэтических образов. Сюжет, выстроенный на грани анекдота, дает автору возможность демонстрировать самые неожиданные сдвиги и срезы реальности.
В свое время много писалось об анекдотичности сюжетов сатирических пьес Кулиша («Хулий Хурина», «Народный Малахий», «Мина Мазайло») — и тем самым как бы ставилась под сомнение общественная важность и типичность затронутых проблем. При этом не принималось во внимание то, что сатира преимущественно пользуется именно анекдотическими, будто случайными или исключительными ситуациями. Ведь в них с наибольшей выразительностью раскрываются и фантастическая изобретательность самой жизни, и искаженное восприятие ее героями, и, наконец, то «неразрывное» сочетание «красного с черным и белым», о котором писал Горький.
Сочность бытовых красок и резкость сатирических фигур — две важные грани творчества Кулиша. Но существовала еще и третья грань, а точнее, сердцевина его таланта, — глубоко спрятанная лирическая основа. Кулиш долго попирал в себе поэта, загонял его в подполье, убивал иронией и скептицизмом. Но поэт не сдался, он прорвался к жизни, внеся в драмы писателя символическую образность, до крика резкое ощущение душевной боли, неповторимую интонацию фразы, по которой любой отрывок из его пьес узнается мгновенно.
Лирическая тема драматургии Кулиша, робко зазвучавшая еще в «Коммуне в степях» и неожиданно вырвавшаяся в трагедийно-сатирическом «Народном Малахии», достигла вершины в «Патетической сонате». Замысел этой пьесы в форме киноромана возник у Кулиша еще в 1924 году, в нем фиксировались и важные фабульные линии, и лирико-экспрессивная композиция: «Я уже думаю так: пусть будет изломанная композиция, пусть будут куски. Нельзя же такую эпоху, как война и революция (1914—1922), уложить, втиснуть в одну клетку. Не употребить ли комбинацию — лирические отступления — эпистолярная форма (письма к героине) — дневник — отдельные небольшие, сжатые и энергичные новеллки». В дальнейшем многое прояснилось, существенно изменились важные детали, но лирическая основа «Патетической сонаты» осталась неизменной. Волна лирики, чуть окрашенной иронией, делает пьесу явлением прежде всего поэтическим. Язык украинской поэзии — проникновенно нежной, не боящейся казаться сентиментальной или чрезмерно кудрявой — составляет основу стилистики драмы. В ней все говорят поэтично: и поэт, и проститутка, и прачка, и генерал. Лиричность пьесы определена и характером ее героя, поэта Илько Юги, и формой изложения, ведь это — пьеса-воспоминание, монолог героя, названного автором «Я».
14