О н а. И я. (В тон.) Благословляю!
О т е ц. «Марта двадцать седьмого. Читал, что в воскресенье в Киеве собралось великое украинское вече. Сотни, тысячи, десятки тысяч украинцев клялись именем Шевченко не покладать рук, пока не будет возрождена наша свободная Украина. Клянусь и я!»
О н а. И я! Не только Шевченко — тобой, твоими усами, твоим седеньким, таток, хохолком.
О т е ц. «Тридцатого. Приснился светлой памяти гетман всея Украины Иван Степанович Мазепа».
О н а. И мне! Будто ехал на автомобиле, да? А за ним множество запорожцев, и все на велосипедах.
О т е ц. «Тридцать первого. Большевики пишут, что государственных границ вообще не надо. Они за Интернационал. Это значит, и Украина без границ? Да как им не стыдно».
О н а. О, как им не стыдно!
О т е ц. P. S. Нужно разъяснить им, в чем дело и что такое Украина. (Дописывает.) Обязательно. (Читает.) «Первого. Завтра пасха. Думаю, нужен ли теперь Украине бог? Думаю, что если и нужен, то только свой, украинский. Иной изменит или надует. Маринка весь вечер играет какую-то прекрасную вещь. Конечно, украинскую, потому что мне чудится: седоусые рыцари-запорожцы мчатся на конях по вечной степи за счастьем для своей Украины». Особенно, Маринка, где ты играешь скоро, где вот так (напевает) — цоки-цоки-цок-цок! Тру-ту-ту! (Целует ее.) А ну-ка, сыграй!
Она играет. Вновь поднимается вверх из мятежных глубин до звездных просторов волна светозарного пафоса. За ней, кажется, плывет под поднятым парусом занавески освещенный угол комнаты: бюст Шевченко, цветы, она у рояля, отец с летописью и я за дверью. Мы плывем над жизнью на корабле аргонавтов в вечно прекрасные страны, каждый за своим золотым руном.
О т е ц. Соната?
М а р и н а. «Патетическая».
О т е ц. Как фамилия автора?
М а р и н а. Бетховен.
О т е ц. Неужели не украинец?
М а р и н а. Немец.
О т е ц. Значит, мать была украинкой.
М а р и н а. Таток, ты комик. Он около ста лет назад умер и на Украине никогда не жил.
О т е ц. Гм… Слышал где-нибудь нашу музыку! Украл! Соната — украинская. Вон русские всего Глынку[2] у нас украли, да и говорят, что их Глинка! Да какой он Глинка, когда он Глынка! Фамилия украинская. Украинец! Ну да теперь не дадим! Не дадим, Маринка, не дадим ни Глинки, ни суглинки. Вот пойду я сейчас по улицам, к церквам пойду, где только есть люди, агитировать и проповедовать нашу свободную Украину. Ибо теперь каждый украинец должен, ложась спать, класть под голову котомку с мыслями, укрываться мыслями об Украине и вставать вместе с солнцем в заботах об Украине. Возродим — тогда за Интернационал. Вот как, а не так, как вы пишете, товарищи большевики. Ведь разве может быть Интернационал без Украины? Без бандуры?
М а р и н а. Таток, ты комик! (Целует его.)
О т е ц. Иду!
Я всовываю письмо в дверную щель и мчусь к себе наверх. Подглядываю.
С т у п а й - С т е п а н е н к о (открыв дверь). О! Письмо. Это тебе, Марина.
М а р и н а. Без марки и штемпеля?
С т у п а й - С т е п а н е н к о. Наверно, такое, что падает с неба украинкам, — золотое. (Идет.)
М а р и н а (читает некоторые фразы вслух). «…Эта музыка, наверно, про юношу в степи, который мчится на коне, ищет страну вечной любви…». (С теплым юмором.) Ну вот! Еще один комик… (Читает.) «…Там… у голубых окон, одинокая девушка…». Гм! (Улыбается, левую бровь действительно немного изламывает.) «…Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу?..». (Глаза мечтательные, голубые. Пауза.) Скажите, monsieur ветры, шепните, madame звезды, что ответить этому милому комику — нашему отшельнику? (Садится. Нотный столик. Карандаш. Левая рука на клавишах. Правая — пишет.) «Девушка одинока. Да. И ждет. Кого — не знает, но давно уже ждет. Во сне, в мечтах, где-то в голубых веках, кого-то из-за Днепра или от трех могил, от Желтых Вод или из Сечи ждала и ждет. Кого? (Коснувшись клавишей.) Возможно, вас, милый поэт. Наверно, вас, если вы на коне. Да, только вас, если вы на коне и с оружием». Нет! Нет! Этого не надо, это уж от программы. Без «если». Пусть будет от души. (Перебирает клавиши.) «Ждет вас, милый поэт. Одинокая девушка. В стране вечной любви». Нет! Лучше от программы! «Ждет в стране, где на дверях висят два ржавых замка, московский и польский, мечтает, что тому отдаст и душу и тело, кто замки эти собьет…». Нет, пусть будет от души!..