Б а р ы ш н я (которой Аврам в это время чистит ботинок). Свобода! Равенство! И братство! (От восторга затопала ножкой.)
А в р а м (отбросив вдруг ящик). Десять лет работал на заводе, а три я воевал, за это, вишь, мне дали крестик. Теперь дают свободу — свободу с крестиком лезть в могилу. Свобода? — Я без хлеба! Равенство? — Я ниже всех, без ног! Братство? — Я чищу ваши ноги!.. Так нате же вам вашу свободу, равенство, ваш крестик, верните только мне ноги! (Срывает и далеко бросает Георгиевский крест.)
Л у к а. Наш девиз: вся власть Советам! Мировая революция! Социализм!
На крыше дома — Ж о р ж с национальным флагом, без шапки. В ажитации кричит:
— Россия! Император! Ур-ра-а!.. (Стреляет вниз.)
Я вижу, как пошатнулся Лука.
Я (кричу). Лука!
И изо всех сил бегу вниз. Выбежав, я вижу, как толпа бросилась врассыпную. Улицы пустеют. Посередине — раненный в руку Лука. Зинка перевязывает рану. Аврам. Дальше — матрос. Он кому-то угрожает:
— Подождите, подождите!.. Придет на вас судьба!
IV
Представьте себе, друзья, ту же самую улицу и город, опоздавший с Октябрем. Вдали орудийный грохот. Ветер. Ночь. Я на тайном посту у тайного повстанпункта, притаившегося у Аврама в подвале.
В подвале закрыто окно. Горит ночник. Капает вода. Г а м а р ь пишет. Он в шапке. Возле него — п о с ы л ь н ы й, тоже в шапке, напряженно ждет. В углу на нарах А в р а м, около него тенью — Н а с т я.
Г а м а р ь. Ревштабу. (Подумав, рвет написанное.) Нет, ты лучше так передай. Дислокация: партизаны на станции, настроение как будто наше, большевистское. Белые по эту сторону залегли. Под боком у нас ихний резерв — пулеметы, пехота, сотни три. Злые. Вешают. Молебны служат. Нас будет так: по три, по пять в квартирах — человек семьдесят рабочих. Наши все готовы. Оружия мало! На ружье три патрона, зато настроение стоит ста. Энтузиазм! Однако думаю, что, не сговорившись с партизанами, начинать восстание опасно. На переговоры я послал Луку. Жду его. Если же не вернется, условились — как взойдет луна, сами начнем. И все. Точка.
Н а с т я. Кажись, кто-то идет…
А в р а м (после паузы). Ветер.
Г а м а р ь (думая о своем). Что?
А в р а м. Ветер!
Гамарь взглянул на часы.
Н а с т я. Семьсот пятая упала, как ушел. Шестая. Седьмая. Восьмая…
А в р а м. Тсс…
П о с ы л ь н ы й уходит.
В это время наверху:
М а р и н а (пишет). «Штаб. Пероцкому… Андрэ!..» (Рвет написанное. Отцу.) Нет, ты лучше так передай.
С т у п а й - С т е п а н е н к о. Может, по телефону?
М а р и н а. Комик! Такие вещи по телефону не говорят. Передай, что комитет…
С т у п а й - С т е п а н е н к о. Какой это комитет, Маринка?
М а р и н а. Он знает. …Сейчас помощи дать не можем. Но он посылает за ней к сельским своим отделам и сделает это незамедлительно. Передай: еще день — и помощь будет. Ну, еще что?.. Что подвалы неспокойны, об этом он знает. Но предупреди, что возможно восстание рабочих. Надо остерегаться удара с тыла. Передай, таток! А главное — беги, мой дорогой, и разузнай обо всем: как на фронте, что там в штабе, какое настроение… Ну и все. (Целует отца.)
С т у п а й - С т е п а н е н к о. Опять — беги! Я уж не знаю, украинец ли я запорожской крови или просто конь. Я ничего не знаю. Какой-то комитет. Кош[5] должен быть, рада! А у них комитет!.. Да разве так воевали когда-то запорожцы!.. (Бежит.)
Я дал сигнал — «опасность». Прячусь за косяк стены. По улице проходит вражеский патруль. Д в о е курят в рукав — краснеют усики, мигает кокарда. Один спотыкается.
П е р в ы й. Ч-черт!.. (Вполголоса.) Закопали, а ноги от колен торчат.
В т о р о й. Жалко, что ли? Большевистские ж…
П е р в ы й. Не жалко! Помешают бежать!
Появляется т р е т и й, видимо, пьяный; остановившись перед закопанным:
Бесподобно! Оригинально! Мой антипод! Он головой туда! Я — сюда. Когда у нас день — у него ночь. И наоборот. Да здравствует география, и давайте мочиться на него!..
Иногда мне грезится, что где-то играют. Ах, это, верно, от напряжения галлюцинирует мое ухо. А если не ухо, то это ветер в проводах. Иначе и быть не может. Ибо кто ж еще отважится играть в такую ночь? Только ветер. Да еще, возможно, пьяная Зинка на гитаре — целый день гуляла с офицерами и сейчас. А что, если не ветер, не Зинка, а кто-нибудь другой? Например, она. Вон ее обитель. Окно занавешано ковром. Горит, должно быть, свечка. Глухо, как в каюте. Глухая где-то канонада. Она неспокойна. Прислушивается. Тихо ходит. Еще тише пробует играть.