С новеллы «Ночной принц» брала начало другая сквозная тема «Петербургских апокрифов» — тема мистической власти над городом неведомых сил, одной из ипостасей которых были тайные ордена, наделенные по воле автора цикла двойственной этической семантикой. Не случайно созданный волею Люцифера Ночной Принц был облачен в одежды Великого Магистра Мальтийского ордена.
Таким образом, в первой новелле «Петербургских апокрифов» была обозначена ведущая тема цикла: Петербург — это место столкновения мистических тайных сил, место, где все имеет двойную природу, где темное, дьявольское начало чувствует свою мощь в краю болот и гнилых туманов. В «Ночном принце» была заявлена теза, принципиальная для последнего этапа развития «петербургского текста»: Петербург — это город-миф, который уже представал в разных ликах в литературе прошлых времен, и теперь нельзя писать о нем, не учитывая его облики, названные раньше, но существующие вечно.
Две последующие новеллы («Ставка князя Матвея» и «Роза подо льдом») — стилизации жанра романтической «светской повести». При этом в них произведено характерное для стилизаций стяжение пространства более крупного жанра до минимального объема за счет уплотнения сюжетного действия, не свойственного жанру-прототипу. Произведения-«протографы» этих новелл — «светские повести» А. Бестужева-Марлинского и Н. Павлова, «Пиковая дама» и «Выстрел» А. Пушкина, «Герой нашего времени» М. Лермонтова (повести «Княжна Мэри» и «Фаталист»), Общую стилевую тональность этой группы произведений можно обозначить, процитировав письмо С. Ауслендера Е. Зноско-Боровскому 1911 года о рассказе «Ставка князя Матвея»: «Рассказ <…> напишу в несколько дней, т<ак> к<ак> он очень ясен. Это будет трагический романтизм высокой марки: одно похищение, одно самоубийство, одно изнасилование, одно сумасшествие, несколько сложных подлостей и т. п.»[32] В обеих новеллах находила дальнейшее развитие тема дьявольских чар, властвующих петербургскими ночами, и инфернальных помощников, прельщающих свои жертвы обольстительными обличьями.
Два дальнейших произведения цикла — «Филимонов день» и «Филимон-флейтщик» — неканонические сказания о ставшем к началу XX века сакрализованном событии — восстании декабристов, пришедшемся на 14 декабря — день памяти Св. мученика Филимона. В этих рассказах еще яснее проступала природа избранного Ауслендером жанра «апокрифа». В них изображены подлинные события, действуют исторические персонажи. Но произошедшее показано с точки зрения неканонического повествователя — неизвестного «очевидца»: в первой новелле — петербургского обывателя — мелкого чиновника Филимона Петровича Кувыркова, во второй — неведомого историкам героя-декабриста — поручика лейб-гвардейского полка Якова Петровича Тараканова. В первом случае мятеж, увиденный глазами случайного прохожего, казался непонятной нелепицей, реализацией сонного кошмара, в котором Кувыркову являлся некий фантасмагорический офицер, как потом понимал читатель, сам император Николай I. Во втором случае восстание осмыслялось как нечто, имеющее не исторический, а телеологический смысл. Выяснялась метафизическая сверхзадача трагических событий 14 декабря — создание петербургских мучеников, за один день воли заплативших крестным путем долгих страданий. В связи с этим сюжетообразующим фактором в новелле является введение в систему персонажей мистического образа раннехристианского мученика — Св. Филимона-флейтщика, несколько раз показывавшегося в роковые часы 14 декабря грядущему мученику — декабристу Тараканову. И вновь в финале произведения Ауслендера звучала тема «тайных орденов» — «вольных каменщиков», загадочным образом постоянно связанных с каменной историей города. Перед арестом герой читал житие Филимона, сидя в комнате среди разбросанных масонских книг.
32