Именно мама убедила отца в том, что, покуда она получает лечение, вовсе незачем знать, что с ней. Я читал в глазах отца вопрос: «Что, если это что-то серьезное, неизлечимое? Что, если любое средство дрона лишь отсрочит неизбежное?» Но он просто улыбнулся и согласился.
Тринадцать дней спустя мама умерла.
Она продержалась тринадцать дней только благодаря тому лекарству, что оставил тогда дрон. Я не помню его названия, но в Вертикалях его называют «Пассив» [13]. Совершенные, подсевшие на «Побег», часто смешивали эти два препарата, чтобы продлить ощущения. «Пассив» замедляет работу сердца и дыхательной системы, а также субъективные восприятия потребителя, существенно замедляя время. «Пассив» ввел маму в некое состояние гибернации, замедлив для нее все, даже убивающую ее болезнь.
Мама умерла в тот же день, когда меня забрали в Аркан. Я стоял у ее кровати, наблюдая, как дрон-гробовщик уносит ее в черном пластиковом пакете, а в это время маршалы выбивали дверь нашей квартиры, схватили меня и выволокли на улицу, а Молли кричала и убеждала их, что я не сделал ничего дурного.
Проглотив боль воспоминаний, я возвращаюсь к реальности.
Если бы достать «Пассив» – у меня был бы шанс спасти жизнь Рен. Чем медленнее функционирует ее система АЛМ, тем меньше крови она потеряет из-за отрубленной руки, а это даст мне время найти кого-то, кто мог бы помочь. Но пока город в огне и без электричества, я никак не смогу преодолеть четыре километра, найти больницу, найти нужное мне лекарство «Пассив» и добраться до Аркана раньше, чем Рен до смерти истечет кровью.
«Есть только один выход, – размышляю я. – Яд дронов».
Этот препарат, что они вкололи Руку Форду, когда он отказался вернуться в камеру после прогулки, содержит «Пассив». Загвоздка в том, что препарат также содержит мощные галлюциногены. Замедление сердечной и дыхательной систем заставляет переживать весь кошмар так, словно он длится тысячу жизней. Я не хочу подвергать Рен ужасу, который пережил Рук, но если выбор стоит между этим и верной смертью… Я вынужден так поступить.
– Надо вернуться, – говорю я вслух и кричу в отчаянии и гневе оттого, что все было напрасно.
А затем слышу слабый скрип за спиной. За мной наблюдают.
Я быстро прихожу в себя. Не могу сказать, откуда такая уверенность, но я знаю, что кто-то сидит позади на лестнице и следит за мной.
Обернувшись, вижу моргающие глаза парнишки лет двенадцати. Он улыбается – но улыбка его такая же безумная, как у Рен, с тем отличием, что рот его испачкан засохшей кровью. Как давно он там сидит? Неужели он наблюдал за мной все это время? Я молчу и не двигаюсь, тишина – как детонатор… малейший звук – и… мы оба знаем, что будет.
– Я ухожу, – говорю я, поднимая руки вверх, чтобы показать, что я не представляю угрозы. – Ухожу, понятно?
Я не отвожу глаз от мальчишки, его электрические голубые глаза смотрят на меня напряженно и решительно, яростно моргая, пока я медленно, очень медленно отступаю к входной двери.
Я протягиваю руку за спину, пытаясь нащупать круглую дверную ручку. Найдя ее, обвиваю пальцами, и тут мальчик оживает и на четвереньках бросается вниз по лестнице, точно бешеная собака, при этом не издавая ни звука, отчего кажется еще более устрашающим, и направляется прямо на меня.
Быстро проскользнув в открытый проем, я выбегаю в сад и захлопываю за собой дверь. Ручка поворачивается, дверь начинает открываться. Я хватаю ее и тяну на себя, пытаясь плотно закрыть, но мальчик отчаянно старается до меня добраться – и он намного сильнее, чем казалось.
«Он такой же, как Рен, – думаю я, напрягая мышцы рук и удерживая дверь. Я с трудом сопротивляюсь невероятной силе маленького мальчика в бледно-голубой пижаме. – Он такой же, как Рен, Харви и все остальные из группы «А».