— Знаешь, моя дорогая, — улыбнулся Поляков, — этот ресторан когда-то был излюбленным местом высших чинов азербайджанской компартии. Когда бы они ни приезжали в Москву, они прежде всего приходили сюда отобедать.
Это Поляков хорошо знал, поскольку в начале восьмидесятых был прикреплен сюда в составе группы наблюдения. Он помнил эти длительные ожидания в холодной «Волге» на улице Горького, часто далеко за полночь, когда азербайджанские аппаратчики решали свои дела и напивались до одурения.
Официант в накрахмаленной куртке, которая отменно на нем сидела, предложил тощий список национальных вин и минеральной воды за рубли, и другой перечень, в кожаных корочках — западное пиво, французские вина за американские доллары. У Наташи были только рубли, и она заказала густое кроваво-красное азербайджанское «Матраса», а также хинкал[15] и непременный плов. И конечно, зелень.
И это когда на улицах люди мерзнут от холода, пытаясь достать продовольствие, азербайджанцы устраивают тут разгульные пиршества. Они, бывало, приводили сюда наиболее привлекательных жен своих подчиненных из среды партийных работников или приглашали тех, кого могли им обеспечить по линии КГБ. Шайка политиканов чуть не на части разносила этот ресторан. Часто «ЗИЛы» и «Волги» стояли здесь до четырех или пяти утра, когда первые рабочие уже отправлялись по улице Горького на свои фабрики. Но вот все повторяется… Молва говорит, это миф, что миллионы вышли на улицы, чтобы противостоять армии и путчистам. А на деле храбрыми оказалось всего лишь несколько тысяч. Миллионы же сидели дома, чтобы не запятнать свои биографии — боялись, что вернутся неосталинистские времена. Но это, конечно, такие детали, к которым население не проявляет особого интереса.
Официант снова появился с горячим блюдом. Вместо хинкала принес по собственной инициативе суп «пити»[16] в горшочке. Затем последовала тушеная баранина с соусом из гранатов. Объяснил что-то невнятное насчет замены. Оказалось — вкусно. Наташа поиграла пальцем у горлышка опустошенной на три четверти бутылки и соблазнительно поглядывала Полякову в глаза.
— Еще бутылку? — спросила она.
Он пожал плечами, потом заговорщицки улыбнулся: а, была не была… Он был русским и к тому же шовинистом, а Наташа хоть и славянка, но украинка, однако она ему нравилась, и были моменты, когда он уступал порывам отчаянной влюбленности, невзирая, как говорится, на личности. Поели, выпили (Поляков попросил стопку водочки). И тут вдруг мозг переключился на мысли, что постоянно занимали Полякова со времени похорон отца Наташи. Она ведь попросила его помочь выяснить, как умер генерал Трофименко. Теперь настала пора поговорить.
— Ты должна рассказать мне побольше о своем отце. — Поляков видел, что Наташа помрачнела. — Ты же не закончила свой рассказ. Ты веришь в то, что он свалился с балкона десятого этажа?
— Нужно ли сейчас об этом? — Наташа попыталась прекратить разговор, но Поляков видел, что она разволновалась и даже опечалилась.
— Когда-то все равно придется, — ответил он. — Я вчера спросил, выпрыгнул ли Александр Александрович сам или кто-то попытался представить это самоубийством. Ты не ответила — предпочла заняться, извини, забавами в постельке.
На этот раз Поляков оказался более настойчивым. Он видел, как ее глаза стали задумчивыми и смотрели куда-то вдаль. Она проглотила изрядную толику вина.
— Ну, так что же? — поторопил Олег Иванович.
Наташа покачала головой:
— Нет, не думаю, что это самоубийство.
Полякову едва был слышен ее ответ в том шуме и гаме, что царил в гулявшей рядом с ними гангстерской компании.
— Я думаю, что отца… уничтожили, — выдавила она. — Сначала его били, затем учинили допрос… Потом столкнули вниз, понимая, что это верная смерть.
Поляков крепче сжал Наташину руку. Частично это был жест ободрения, частично побуждение говорить дальше.
— Ты знаешь точно или только предполагаешь?
Наташа взяла остаток лепешки и начала мять его кончиками пальцев.
— В официальном сообщении этого нет. Нет и в акте вскрытия. Комиссия по расследованию дала приказ сохранить результаты в тайне.
— Как так? Даже после путча и всех обещаний открытости?
Наташа посчитала вопрос Полякова верхом наивности. Он, казалось, не заметил того факта, что за шесть лет перестройки и гласности русская любовь к конспирации не уменьшилась, так же как и не перестала действовать авторитарная система, решающая, что должно оставаться в секрете.