Выросший и поумневший, разочарованный политикой сменявших друг друга правительств, постаревший в заботах о том, как выйти из безысходной нищеты, крестьянин замкнулся в себе, сжал свои тяжелые кулаки, смотрит на разоренное свое село и с горечью раздумывает над тем, что делали с ним до сих пор. Партии, — заключает автор статьи добрым советом своим хозяевам, — должны полностью изменить тактику борьбы. Уменьшение напряженности в крестьянском мире уже не может быть достигнуто старыми методами, которые крестьяне отвергают, потому что они им знакомы». (Разрядка моя. — Ф. В.)
Министр дальше читать не стал. Значит, надо прибегать к методам, незнакомым до сих пор крестьянам? Этот хитрющий Гроза понял это. И потому на его стороне уже сотни тысяч крестьян. Уже насчитывается триста тысяч членов «Фронта земледельцев»! Нужно положить этому конец!
Заведующий кабинетом стоял в поклоне у порога. В руках телеграмма.
— Что там?
— Весьма срочное, господин министр. Телеграмма от полковника.
— Что ему надо? — раздраженно спросил министр.
Он знал, как надули крестьяне этого умного полковника. Как же это он позволил, чтоб у самого порога уездного управления собралось 12 тысяч человек! Свои трибуны, микрофоны, иностранные журналисты! Он знал: у этого полковника твердая рука, если ему поручишь, разобьется в доску и все сделает, и потому надеялся на него. А что получилось? Сегодня же узнает обо всем этом король. Что он сможет ему объяснить?
— Прочитайте! — поручил он стоявшему в недоумении заведующему кабинетом.
— Полковник предлагает начать привлечение к ответственности этих фронтистов.
— По какой статье? — крикнул министр.
— По статье за нелегальное ношение оружия.
— Они что, были вооружены?
— Да, господин министр.
— Чем?
— Палками, господин министр. Бытами.
— Все?
— Все до одного, господин министр.
— И Гроза? — Тут министр снова взглянул на газету.
С первой полосы на него смотрел, улыбаясь, стройный, в безупречно отутюженном костюме Петру Гроза. Обнаженная голова, поредевшие седые волосы, в левой руке держит шляпу, правая рука свободна. Ах, как жаль, черт возьми, что у него нет палки в руках!
— А чем будет доказано, что эти палки — оружие? — спросил он.
— Утверждением следствия.
— Но этого недостаточно. Нужны данные о применении этого оружия.
— Данные будут собраны, господин министр… Потом, видите, полковник имеет данные о намерении фронтистов применить это оружие.
— Вы это откуда знаете?
— Яс ним разговаривал по телефону.
— Слушайте, а известно ли вам и полковнику, что фронтисты пригласили в Деву задолго до своего собрания группу кинооператоров, которые снимали всю подготовку и весь ход этого собрания? Это ведь будет документ, опровергающий агрессивные намерения фронтистов, подтверждающий мирный, конституционный, как говорит Гроза, характер движения.
— Демонстрацию фильма нужно запретить. Конечно, он еще не готов, но, вероятно, мы опоздали, полковник не сумел перехватить пленки у операторов, и они, наверное, уже отправили их для проявления за границу.
Ни министр внутренних дел, ни заведующий кабинетом, ни руководитель сигуранцы Девы не знали, что и здесь Гроза был предусмотрителен. Фильм снимали две бригады. Один комплект пленки действительно был отправлен для проявления в Будапешт, а один на случай, если при доставке фильма из-за границы будут приняты меры к его конфискации, проявлялся и готовился в стране друзьями Грозы и «Фронта земледельцев».
Репрессии против участников съезда в Деве приняли огромный размах и охватили всю страну. Но главный удар был направлен против наиболее сильной организации уезда Девы. И тут должен был показать свои способности полковник Амзулеску.
В то же время по отношению к Петру Грозе применялись меры деликатного, интеллектуального усмирения. В роли такого усмирителя, успокоителя «взбунтовавшегося» Грозы выступил престарелый Авереску, бывший генерал, а сейчас уже маршал. Гроза дважды был министром в его правительствах. Он посылает «даку» в город Деву следующее письмо:
«Любимый господин Гроза, поскольку в ближайшее время мы должны вернуться к активной политической деятельности (Авереску имеет в виду свою народную партию. — Ф. В.), думаю, что настало время выяснить весьма важный вопрос.
Во время последней нашей встречи у меня создалось впечатление, что Вы остаетесь и дальше серьезной опорой нашей партии. Через несколько дней после нашей встречи состоялось собрание землепашцев, о котором Вы мне говорили. На этом собрании, где, как я знаю, Вы тоже выступали, были выработаны формулы относительно крестьянского долга[29], совсем противоположные нашим заявлениям в парламенте. Мы не можем изменить своего отношения к этому вопросу, потому что достигнуть какого-либо соглашения с крестьянами невозможно. В основе их действий прежде всего и главным образом лежит эгоизм.
Поэтому я прошу Вас подумать основательно, прежде чем дать согласие возглавить «Фронт земледельцев». Вы должны понять, что будет превыше Ваших возможностей сочетать свои обязанности по этому «Фронту» с теми, которые Вам предстоят как одному из виднейших деятелей моей партии. Мы находимся перед лицом явной несовместимости, и Вы один только в состоянии принять нужное решение. В надежде, что Ваше решение будет таковым, что мне предстоит и в дальнейшем удовольствие видеть Вас рядом со мной, прошу принять самое сердечное рукопожатие.
Маршал Авереску».
Гроза узнал почерк и ход мыслей этого прожженного, старого демагога, сумевшего после версальских договоров создать под громкими фразами «национального единства» так называемую народную партию. Он попытался тогда объединить на национальной основе многих наивных людей, веривших, что под звуки постоянно повторяющихся националистических лозунгов изменится жизнь трудящихся масс. Но на националистической мельнице «народной» партии, как скажет потом Гроза, мололась совсем другая мука. По одному рукаву текли обещания хорошей жизни для народа, по другому — первоклассная мука для верхушки общества, пробравшейся к власти и жаждавшей богатства, богатства и богатства. Заняв министерские кресла, устроившись в великолепных особняках на Каля Виктории и в живописнейшем районе тихих аллей и прохладного воздуха шоссе Киселева, они забыли запах родной земли, острый запах крестьянского пота, тяжелые картины изнурительного труда крестьян, гнущих спины от зари до зари на полях помещиков. Обещания переустроить жизнь крестьян оставались в протоколах заседаний Совета министров и «высокой говорильни» — парламента под куполом дворца на холме митрополий.
В восемнадцатом году Грозе было тридцать четыре года. Авереску многое слышал об этом энергичнейшем молодом человеке из Трансильвании, о его эрудиции и организаторских способностях. Ему он нужен был в правительстве для того, чтобы показать, каких людей он, Авереску, умеет привлекать на свою сторону. Гроза тогда еще не знал всех деталей позорной истории генерала Авереску, возглавившего усмирительные королевские войска, брошенные против восставших крестьян в 1907 году. Но сейчас, читая его письмо, он подумал и о 1907 годе. Одиннадцать тысяч восставших крестьян были тогда убиты, истерзаны, казнены, заживо похоронены. Мысль о том, что «в основе крестьянских действий прежде всего и главным образом лежит эгоизм», торчит в склеротической голове Авереску, наверное, еще с тех пор. «Нет, господин маршал, на этот раз я с вами не пойду, — решил Гроза. — И если надо поблагодарить вас, то только за приглашение в правительство 1920 года, это, может быть, и стоит. Я получил возможность проникнуть на вашу кухню, увидеть, что же там варится для нашего народа».