— А может быть, он не от этого переменился? Не получал ли он от кого-нибудь письма? — начал осторожно Борисов.
— Не от кого ему получать. И некому писать. Моя родня вся здесь: в Куйбышеве да в Сызрани. А у него была в Ярославле тетка, так и та после войны умерла.
— Вы слышали о Краснодарском процессе? Знаете, кого там судили?
— Как же, слышала. Знаю. Судили там преступников, расстреливавших мирных жителей. Геннадий читал мне газеты, и сам очень интересовался процессом.
— Так вот, ваш муж был активным участником всех этих злодеяний и настоящая его фамилия Сомов, — неожиданно заявил Борисов.
От такой неожиданности Ушакова как-то дернула головой. Ее удивленные глаза еще больше округлились и с испугом смотрели на Борисова. Но в следующее мгновение ее лицо приняло выражение решительности, и она крикнула, не скрывая возмущения:
— Не может того быть! Для таких дел человеку другой характер нужен!
— Какой же?
— Особый. Злобный. А Геннадий за всю жизнь голоса не поднял, дите ни разу не шлепнул, с соседями по двору не поругался. Нет в его характере этого преступного качества!
— С годами человек меняется, приспосабливается... В войну это был жестокий каратель, — убежденно сказал Борисов.
— Каратель! — Ушакова даже подскочила на стуле. — Не было этого, товарищ начальник. А если служил муж у немцев, так в обозе возчиком. Насильно, по мобилизации, туда попал, то есть во вспомогательных войсках. А на них в пятьдесят пятом амнистия вышла. Понимала я, конечно, что вы меня сюда не чай пить привезли, а что о муже будете интересоваться. Но что такое придумаете... Каратель... Сомов какой-то... Поезжайте в тундру. Там на Геннадия все документы имеются по его делу. А то гадаете, что было, а чего не было.
— А мы и не гадаем. Вина нашего мужа доказана свидетелями.
— Что доказано? Он свое отсидел. Если даже при послевоенном режиме к обстоятельствам с понятием подошли, так теперь-то и подавно разберутся. Он свою невиновность докажет.
— Нет, он не надеялся, что докажет. Иначе объяснил бы все нам, не стал бы убегать и не бросился бы в прорубь...
— Прорубь? Какая прорубь? Что?.. Где он?.. Не утонул ли?!
— Утонул, — вздохнул Борисов и бесцельно посмотрел в окно.
Ушакова вскрикнула и упала. Лобанов, подскочивший к ней, не успел даже поддержать ее. Он ждал, что Ушакова, узнав о смерти мужа, начнет плакать. На языке уже вертелись слова утешения для нее и гневного осуждения в адрес Сомова, по вине которого эта честная женщина должна теперь страдать... А она просто взяла и упала... И Лобанов растерялся.
— Звоните в медпункт, — приказал Борисов. Он склонился над Ушаковой и, смочив носовой платок водой, приложил ей ко лбу.
Вбежала медсестра, сделала укол. Щеки Ушаковой порозовели, она открыла глаза. Борисов и Лобанов перенесли ее на диван. Ушакова несколько минут лежала, глядя в потолок. Потом приподнялась:
— Утонул? Нет, жив он. Жив, это ясно...
Борисов и Лобанов переглянулись: что с ней?
— Ну да, ясно, что жив. А то как же, принял смерть такой «каратель», а вы и не радуетесь? Сидели все время, как в воду опущенные. Упустили его, значит... Ушел он от вас, а не утонул. — Ушакова вздохнула с облегчением. — А вот теперь, пока будете его искать, и разберитесь по-справедливому. Поезжайте в тундру.
22
Поезд мчался по местам великой битвы, отгремевшей двадцать два года назад. Давно трудолюбивые руки бывших воинов убрали с полей десятки километров колючей проволоки, переплавили сотни мертвых искореженных танков, изрубили березовые кресты на могилах чужеземных пришельцев, чтобы кормилица земля обрела первозданный вид. Эта земля дыбилась от разрывов снарядов и бомб, дрожала под гусеницами танковой армады Гудериана, слышала пронзительный вой наших «катюш», лай зениток, трескотню автоматов и стоны раненых. В этой земле был похоронен «Тайфун»[2].