(X глава «Евгения Онегина»)
В первом из приведенных выше отрывков Наполеон назван «посланником провиденья». Эта формула отсылает к провиденциалистской трактовке личности Наполеона, пришедшей на смену таким клише, как «сын счастья», «сын случая», коим отдал дань и молодой Пушкин (ср., например, в «Воспоминаниях в Царском Селе», 1814: «Где ты, любимый сын и счастья и Беллоны?»). И «сын счастья», и «сын случая» отрицали гениальность, исключительность личности Наполеона, сводя весь его жизненный путь к игре обстоятельств. «Посланец провиденья» – несомненно, следующий этап в развитии литературного образа.
Мысль о предопределенности всей своей жизни проводилась самим Наполеоном в его «Мемуарах». Историософские концепции, согласно которым Наполеон был орудием в руках правящих миром высших сил, господствовали порой, в более прагматичные периоды – отступали в тень, но никогда не исчезали полностью. Нет оснований думать, что Пушкин, отдавший им дань в 1824 году, к 1830-му от них освободился. В рецензии 1830 года на второй том «Истории русского народа» Н.А.Полевого Пушкин парадоксально объединяет случай и предопределение именно в связи с Наполеоном: «…провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII столетия предсказал Камеру французских депутатов и могущественное развитие России, но никто не предсказал ни Наполеона, ни Полиньяка». Однако в формулах «пришлец сей бранный», «сей странник бранный» эти смыслы почти не прочитываются, а «муж судеб» 3* звучит прямой противоположностью «сына случая». «Муж судеб» – великий человек, достигший невиданных высот и обязанный этим главным образом своему гению. Слова же «странник» и «пришлец» имеют очень широкий круг семантических коннотаций; применительно к образу Наполеона они актуализируют мотивы «инакости», чуждости окружающему миру, принадлежности к другой стихии (что, в принципе, может рассматриваться и как реликт провиденциалистского «посланца провиденья»), а также внутренней тревоги, неуспокоенности.
Аналогичный переход от конкретных формул к многозначному поэтическому образу можно проследить и на примере определения «мятежной вольности наследник и убийца». Имя Наполеона прочно соединялось в сознании современников с Французской революцией и разрушением феодального режима в Европе. Превращение же служившего революции республиканского генерала в единовластного диктатора либеральным сознанием рассматривалось как узурпация. Об этом Пушкин писал в 1817 году в оде «Вольность»: И се – злодейская порфира На галлах скованных лежит… – и в оде «Наполеон» в 1821 году: И обновленного народа Ты буйность юную смирил, Новорожденная свобода, Вдруг, онемев, лишилась сил… – и в наброске 1824 года «Зачем ты послан был и кто тебя послал…».
В 1824 году связь Наполеона с революцией еще прямо ассоциируется с представлениями о нем как узурпаторе, «убийце» вольности, тиране, что влечет за собой определение «Сей хладный кровопийца». В 1830-м формула «вольностью венчанный» предельно абстрагирована от конкретных исторических теоршг, сведена лишь к общему мотиву революционного «генезиса» Наполеона. Зато в ней отчетливо преобладает стилистический ореол царственности, величия.
Наконец, определение «всадник» и странное сочетание «тень зари», настойчиво повторяемые Пушкиным, также имеют свое историческое наполнение. Они уходят корнями в эпоху войны 1812 года, в апокалипсические трактовки Наполеона, согласно которым Наполеон – Антихрист, Люцифер, а также (продолжая этот ряд) Денница, «утренняя звезда», «сын зари». Так, например, в оде С. И. Висковатова «Время» (1814), написанной по случаю взятия Парижа, Наполеон – «злой вождь Геэнны», «вдохновенный адом князь тьмы»; в оде Г.Р.Державина на победу при Лейпциге (1813) – «Надменный запада Денница», в его «Гимне лиро-эпическом на
прогнание французов из отечества» (1813) – «седьмглавый Люцифер» 4* . В это же семантическое поле попадает и апокалипсический «всадник» 5* . Дальнейшее движение поэтической темы диктовалось молитвенными формулами церковного богослужения: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его. Яко исчезает дым, да исчезнут». У Висковато- ва: «Где мира властелин? исчез»; у Карамзина в стихотворении «Освобождение Европы и слава Александра I» (1814): «Исчез, как безобразный сон!»; в «Воспоминаниях в Царском Селе» Пушкин почти повторяет Карамзина: «Исчез, как утром страшный сон!». Найденное Пушкиным сочетание «исчезнувший, как тень зари», с одной стороны, концентрирует религиозно-мистические смыслы, с другой – не поддержанные общей образной системой, эти смыслы не получают своего прямого значения, лишь слабо мерцая в прекрасном и загадочном поэтическом образе.
Как видим, Пушкин, каждый раз обращаясь к фигуре Наполеона, варьирует один и тот же набор поэтических формул, но постепенно приглушает конкретное историческое и политическое звучание, присущее им в момент возникновения. Тем самым он абстрагирует и поэтизирует образ, возникающий на пересечении разных семантических полей, стремящийся к почти символической обобщенности и глубине. Эта трансформация поэтического образа менее всего, однако, отражает реальное отношение Пушкина к Наполеону. Возможно, пережив в 1821 году краткое увлечение великим героем, в дальнейшем Пушкин вовсе не склонен был его идеализировать. Рассыпанные в его письмах, статьях, прозаических набросках упоминания Наполеона дают достаточно пестрый набор неоднозначных, но совершенно непоэтических суждений. Характерен, например, отзыв о «Мемуарах» Наполеона в письме брату в январе-феврале 1825 года из Михайловского: «На своей скале (прости, Боже, мое согрешение!) Наполеон поглупел – во-первых, лжет как ребенок 6* , 2* ) судит о таком-то не как Наполеон, а как парижский пам- флетер, какой-нибудь Прадт или Гизо». Все это, впрочем, не касалось поэзии, в которой Пушкин последовательно творил «наполеоновскую легенду», унаследованную от него последующими поколениями русских литераторов.
1* Descotes M. La Legende de Napoleon et les йcrivains franзais du XIXe siиcle. Paris, 1967, p. 6.
2* Некоторые общие наблюдения см.: Sorokine D. Napoleon dans la litterature russe. Paris, 1974; наиболее полно наполеоновская ?пема в творчестве Пушкина освещена в работе О.Муравьевой «Пу шкин и Наполеон (Пушкинский вариант «наполеоновской легенды») // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14.
3* Эта формула впервые применена Пушкиным к Наполеону в на броске 1824 года «Зачем ты послан был и кто тебя послал…».
4* См. также: Вацуро В. «Тень зари« // Вацуро В. Записки комментатора. СПб., 1994, с. 82-84.
5* «Всадник», однако, осложняется и другими побочными значениями. Так, во французских памфлетах Наполеона называли «Робеспьером на коне» (Descotes M. La Legende de Napoleon… p. 75).
6* К этой фразе Пушкин делает примечание: «т.е. заметно».
