Миф о России, или Философический взгляд на вещи
Франсина-Доминик Лиштенан
1. Т.Иванов и И.-Г.Вехтер Медаль «В память коронования императрицы Екатерины II». 1762 Государственный Исторический музей
Блистательнейшие мыслители XVIII столетия были убеждены, что всякому, кто подвергает критике Россию, страну, где воплощаются в жизнь идеи Просвещения, недостает «философического взгляда на вещи» 1* . Не только представители русского двора, но и их западные почитатели с негодованием встречали выход сочинений, чернящих Российскую империю; зато скептики, по большей части сами побывавшие в России, появление таких сочинений приветствовали.
«Дневник» Корба (1700), «Письма из Московии» Локателли (неведомого автора, скрывшегося под псевдонимом) (1736) и «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д'Отроша (1768) были в России запрещены. Самые высокопоставленные критики спешили опровергнуть вражеские наветы и встать на защиту отечества; Петр I наводнил западную прессу сочинениями во славу своей империи, Кантемир и даже Екатерина II сочиняли яростные отповеди клеветникам северной державы. Всякий, кто покушался на миф о России, ставил тем самым под сомнение идеи философов: Фонтенеля, Вольтера и Дидро, выказывая недостаточную любовь к истине, которую, впрочем, каждый лагерь истолковывал по-своему. Среди противников русофильских идей самым прославленным был Жан-Жак Руссо. В «Общественном договоре» этот мыслитель, «враг общества, неспособный к общению» 2* , отказал императору Петру Великому, заложившему основы мифа, в каких бы то ни было талантах. По мнению Жан-Жака, Петр был чересчур нетерпелив; он вознамерился цивилизовать нацию, не готовую к тому, чтобы впитать совершенно чуждую ей культуру. Царь «помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они те, чем они не являются» 3* . В ответ на эти утверждения Вольтер назвал своего оппонента «деревенским сумасшедшим»! Неудивительно, что в подобной атмосфере «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д'Отроша вызвало самые оживленные споры. Пьер Руссо отозвался об авторе «Путешествия в Сибирь» в высшей степени одобрительно: ученый этот «выказал больше мудрости, нежели все мудрецы древности»; не выпусти он свою книгу, французы, да и жители других европейских стран, продолжали бы заблуждаться насчет русской нации, которая, если верить ее поклонникам, «влиянием, оказываемым ею ныне на цивилизованную Европу, опровергает все, говоренное прежде о полной неспособности народов, живущих под властью деспота, к усвоению идей просвещенных» 4* . Поклонник Екатерины ответил стороннику
Шаппа сочинением под названием «Письма честного прямого скифа г-ну Руссо из Буйона, автору «Энциклопедической газеты». «Честный скиф» обвиняет Шаппа в пристрастности, в ненависти к России, в пренебрежительном отношении к русской нации, которое не позволяет ему взглянуть на вещи с философической точки зрения; Шапп, уверен «скиф», написал свою книгу специально ради того, чтобы «уничтожить» то «лестное мнение», какое имели о России европейцы 5* . Суждения «скифа» сродни критике, которой подверг Шаппа Гримм, чье опровержение написано если и не в соавторстве с Дидро, то, безусловно, под его влиянием: только «настоящий француз», которого небеса наградили «даром все знать, ничему не учась, все видеть, ни на что не глядя, все угадывать, не будучи колдуном, и все постичь, скача во весь опор из Парижа в Тобольск», мог предать печати столько лживых измышлений. Аббат показал себя человеком «невежественным, дерзким, пошлым, ветреным, охочим до бессмысленных мелочей и равнодушным к истине» 6* . Гримм в своей «Литературной, философической и критической корреспонденции» предъявляет Шаппу сходные упреки и бранит за отличающий его «Путешествие в Сибирь» «ребяческий, поверхностный, легкомысленный тон школяра или невежды, строящего из себя философа» 7* .
Все дело в том, что Шапп нанес серьезный удар по тем идеальным конструкциям, которые возводили философы: он развенчал российскую абсолютную монархию. Фонтенель, отдавший Петру I дань восхищения еще в «Похвальном слове Лейбницу» (1716), в 1725 году, после смерти императора, посвятил его памяти настоящий дифирамб. Покойный царь, величием свершений не уступающий Августу или Карлу Великому, пишет Фонтенель, приобщил к цивилизации великий народ, который прежде «не принадлежал к Европе». Петр, этот новый Александр, «законно» прибегнул к деспотической власти, дабы силой навязать своей стране просвещение 8* .
Несколькими годами позже за исчисление победоносных сражений российского императора берется Вольтер; в его «Истории Карла XII» Петр изображен демиургом, реформатором и законодателем нации, основателем империи, которая по его воле явилась из небытия в готовом виде. Рукотворная Россия призвана служить образцом Европе. Вольтер согласился также сочинить «Историю Российской империи» по источникам, навязанным ему русским двором. Не смущаясь ролью заурядного ис ториографа, Вольтер торжествует: «Родился Петр, и с ним родилась Россия!» 9* Этому образцовому государю мир обязан созданием современной, просвещенной империи. Еще несколько лет спустя в «Философском словаре» в статье «Россия» Вольтер помещает следующую отсылку: «См. Петр Великий» – ведь без Петра не существовало бы и России. Действуя почти провокационно, отводя европейским монархам роль статистов или вообще предавая их забвению, Вольтер положил начало «спору о России» 10* .
В ходе этого спора, который французские мыслители вели на протяжении всего XVIII столетия, служились два образа России. Фонтенель, Вольтер и их последователи описывали Россию как страну современную, «прогрессивную». Их оппоненты придерживались более традиционных взглядов, восходивших к авторам XVI и XVII веков, Герберштейну и, главное, Олеарию (сочинителю, на которого до появления Вольтера писавшие о России ссылались чаще всего); традиционную позицию занимал Руссо и (в смягченной форме) Монтескье. Автор «Духа законов» обвинял Петра в чрезмерной жесткости; не отрицая необходимости реформ в принципе, он критиковал формы их осуществления: по мнению Монтескье, царю следовало бы восстановить старинные нравы (например, те, какие господствовали в эпоху Киевской Руси) и попытаться уничтожить следы многовекового татарского ига, которое является одной из главных причин нынешнего жалкого состояния страны 11* , – мысль, усвоенная и переданная аббатом д'Отрошем.
Французы, наблюдавшие за спором философов о России, казалось, колебались, не зная, с кем согласиться: с одной стороны, в умах слишком прочно укоренились представления о варварской Московии, с другой – многие были рады приветствовать явление современной России – воплощение идеальной цивилизации. Эта двойственность, высказывающаяся в разных текстах с разной степенью четкости, хорошо видна в «Большом историческом словаре» Морери. Написанная в настоящем времени статья «Московия» содержит описание нравов, какие рисовали Маржерет, Олеарий и их подражатели. Однако упоминая Петра I, автор отсылает читателей к особой статье, посвященной этому государю. Статья же, озаглавленная «Петр I, царь, или император российский» написана, разумеется, в прошедшем времени, но выдержана в совершенно ином тоне: она содержит краткое изложение фонтенелева «Похвального слова Петру» и вольтеровских «Анекдотов о царе Петре Великом» 12* . Таким образом, внимательный читатель находил в одном и том же издании два на первый взгляд вполне достоверных описания одной и той же страны, полностью противоположных по содержанию и относящихся неясно к какому времени! В смятении пребывал, по-видимому, и автор статьи «Россия» в «Большом историческом, географическом и критическом словаре» Брюзена де ла Мартиньера, впрочем, явно лучше осведомленный о событиях, произошедших в России. «Следует, однако, признать, – пишет он, – что после смерти Петра Великого в России многое переменилось; и нравы, нами описанные, принадлежат более прежнему времени, нежели времени нынешнему. Перемены сии явственны более всего при дворе и в больших городах, кои уже не дикарями [sic!] населены» 13* . Заметны колебания относительно России и в «Энциклопедии»: с одной стороны, авторы ссылаются на Вольтера, с другой, сообщают, что цивилизация, искусства и науки «не пустили там глубоких корней, так что всякое, даже кратковременное, наступление варварства грозит разрушить это прекрасное здание» 14* .