Автор «Путешествия в Сибирь» создал образ той двуликой России, того двуликого, или, по крайней мере, двухголового русского Януса, который завораживает русистов (да и всех остальных) по сей день. Петру I, а скорее пропаганде его восторженных наследников (или, вернее, наследниц) и их «просвещенных» сторонников, мы обязаны, по Шаппу, появлением легенды о современной России, сотворенной в соответствии с некоей программой, неким планом… России, которой на самом деле не существовало; даже горстка фаворитов, в течение недолгого времени пользовавшихся царскими милостями, не могла служить воплощением этой выдуманной страны – своеобразной утопии, призванной заслонить или вытеснить образ восточной, средневековой Московии, нимало не готовой к подобному изменению. После Петра и Екатерины в России, не имея практически точек соприкосновения, сосуществовали две России: одна – провинциальная, народная, хранящая верность варварским обычаям; другая – городская, изображающая по приказу преданность западной цивилизации 23* . Два этих образа и соответствовали противоположным доктринам, которые исповедовали относительно России французские мыслители.
Аббат Шапп, внимательный читатель Монтескье, задается вопросом, не должен ли северный народ, частично приобщенный к цивилизации, стремиться к свободе, к относительной независимости от всемогущего государя; ведь «любовь к славе и добродетели», высший знак цивилизованности, может зародиться «лишь в лоне свободы» 24* . Власть, которой подчиняется Россия, носит сугубо материальный характер: никто из подданных не имеет никаких привилегий; вся нация в целом «пребывает в рабстве» 25* . Таким образом, европейские нравы с трудом приживаются даже в Петербурге – логове тирана, которому Шапп, судя по всему, предпочитает Москву, город более русский и более приятный – быть может, потому, что он располагается дальше от средоточия центральной власти? Состояние страны зависит от ее правительства, в этом аббат Шапп согласен с Вольтером, однако западная цивилизация не может пустить корни там, где деспотические установления убивают самую сущность европейского порядка, заключающуюся в праве на абсолютную политическую и нравственную свободу. Коллективный страх приводит к тому, что русские дворяне (по мнению Шаппа, недостойные этого звания) становятся рабами престола, и закабаление это причиняет им жестокие муки: «Русский народ, не имеющий никакого понятия о свободе, куда менее несчастен, нежели знать» 26* . В результате аббат берет себе в союзники Жан-Жака Руссо: «Возможно, прав г-н Руссо из Женевы, народу этому было лучше вовсе не знать цивилизации».
Петр был жесток к подданным, но, вынужден признать Шапп, страстно любя науки и искусства, пытался преобразовать Россию; по мнению аббата, законы, созданные царем, носили не практический, а теоретический характер; они были геометрическими фигурами – гениальными, но невыполнимыми. Аббат делает уступку философам, но делает ее не без лукавства: ведь нарисованная им картина реальных российских нравов решительно противоположна идеальному образу Петра Великого. Шапп д'Отрош обличает наследников Петра за неспособность ослабить тот гнет, без которого невозможно было обойтись их славному предку; он клеймит их за неумение приспособить «петровские» идеи к реальности страны, задавленной деспотической властью. С незапамятных времен Россия повиновалась тиранам; перемены заключались лишь в том, что одни тираны были более жестокими, чем другие; Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Петр III, Екатерина – все они, по Шаппу, правили страною деспотически.
Путевые заметки Шаппа так лее, как и его исторические отступления, написаны в прошедшем времени, однако всякий раз, когда он рисует картину нравов или анализирует условия жизни знати, народа или духовенства, повествование ведется в настоящем времени, благодаря чему его описания кажутся относящимися и к эпохе Елизаветы Петровны, и к царствованиям Петра III и Екатерины II. «Путешествие в Сибирь» описывает нацию, о которой французы еще в начале XVIII века не знали почти ничего, хотя она уже претендовала на роль в международной политике. Спор философов о России ставил, помимо конкретных вопросов общественного устройства, вопрос более общий, основополагающий – вопрос о принадлежности России к европейской системе. Одним она представлялась образцом, другим – врагом, грозящим разрушить равновесие на европейском континенте; между тем ее военная мощь, роль, которую она начинала играть в высшей дипломатии, развитие ее культуры – все это превращало «русский мираж» из выдумки философов в общественную реальность, которая – что вполне естественно для эпохи, предшествовавшей принятию «Декларации прав человека», – вызывала всеобщий интерес. Возникала потребность узнать как можно больше подробностей об устройстве этой страны, о формах управления ею, о ее государях, а также о народных обычаях, повседневной жизни крестьян и проч. Текст Шаппа, в сущности направленный против философов, представлял собою – вопреки или благодаря живости тона и стиля – наиболее полное описание России, каким располагал француз- ский читатель накануне царствования Людовика XVI. «Путешествие в Сибирь» (а также его критика и опровержение, сочиненное императрицей Екатериной II, – реклама, о которой можно только мечтать!) позволили французам узнать вместо мифа о России кое-что о ее реальном существовании. Картины, нарисованные аббатом, полностью развенчивали пропаганду философов, которые очень скоро и сами разочаровались в Екатерине II, а значит, и в России.
Конечно, Шапп плохо разбирался и в военном деле, и в православной религии, и в различных классах крестьян. История России сводилась под его пером к сборнику анекдотов. Впрочем, возможно, что и поверхностность Шаппа представляла собою одну из форм его полемики с философами. Сочинителям-русофилам Шапп противопоставил описание эмпирической реальности; он не собирался дополнять или совершенствовать написанное философами, он ограничился тем, что подспудно их опроверг. Он нарисовал другую Россию – ту, какую вслед за ним увидели и описали Кюстин, Жид, Кеннан; насколько справедливы были эти описания – тема, которой мы сейчас не касаемся, ибо она заслуживает отдельного разговора.
Перевод с французского Веры Мильчиной
1* [Catherine II] EAntidote. Amsterdam, 1771. T.l, p. 9 ; англ. пер.: The Antidote, or a Enquity into the Mйritй of a Book Entitled Л Journey into Siberia. Made in MDCCLXI… London, 1772.
2* Voltaire. Dictionnaire philosophique. Paris, 1879. T. 4, p. 81.
3* Rousseau ].-]. Du Contrat social Livre 2, chap. 8; цит. no: Voltaire. Dictionnaire philosophique, p. 218; рус. пер.: Руссо Ж.-Ж. Трактаты. M., 1969, с. 183.
4* Journal encyclopйdique, le 1 octobre 1770. p. 41-54; отрывки из книги Шаппа (Chappe d'Auteroche J. Voyage en Sibйrie. Paris, 1768) были опубликованы в «Газете сельскохозяйственной, торговой, художественной и финансовой» в январе – феврале 1769 (Journal de Г agriculture, du commerce, des arts et des finances, 1769, Janvier, p. 66~90; Fйvrier, p. 16-42) со следующим предуведомлением редактора: «Сочинение это разом и полезное, и приятное, ибо автор предлагает публике как рассказ об ученых открытиях, им. сделанных, так и забавные и увлекательные описания предметов, им увиденных в стране, кою знаем мы еще недостаточно. Мало кто до сей поры справился столь удачно с таковою задачей» (Journal de l'agriculture… 1769, Janvier, p. 66-67).