4 апреля Александр вместе с придворным архитектором Пьером Фонтэном, с которым давно состоял в переписке, посещает Тюильри и Лувр. 10 апреля у алтаря, сооруженного прямо на площади Людовика XV, отслужили пасхальный православный молебен – распорядителем церемонии был тот же
Пьер Фонтен. В своем дневнике он напишет, как растрогали его солдаты, принимавшие причастие 1* . Пять дней спустя на той же площади Александр принимал парад союзнических войск. Сила и могущество России не нуждались в лучшем подтверждении.
Зато армия нуждалась в размещении. «Русские в Париже» означало: солдаты на постое у горожан. Многие дома, в том числе и частные, были реквизированы, что не вызывало энтузиазма у парижан. «Сегодня четырнадцать русских с лошадьми и багажом появились у меня во дворе, давая понять знаками, что готовы разделить со мной и дом, и стол. Я понял, что должен пожертвовать первым, чтобы уберечь от посягательств второй», – пишет Пьер Фонтен 2* , которому император нравится куда больше, чем его солдаты. Он скорее предпочитает переселиться, «чем терпеть тяготы от подобных гостей». Так думает не он один. В префектуру одна за другой поступают жалобы на многочисленные злоупотребления, в частности на «уничтожение пола, который выломали и сожгли для приготовления пищи» 3* .
Ярче всего запечатлел пребывание русской армии в Париже лубок, со вкусом изображавший лагерь казаков на Елисейских полях. В 1814 году на службу к русскому императору поступил курляндец А.И.Зауэрвейд, исполнявший обязанности репортера при армии. Ему мы обязаны многочисленными акварелями, гравюрами и акватинтами. Жорж Эмманюэль Опиз, парижанин родом из Праги, специализировался на изображении парижского быта и нравов. Он с удовольствием рисовал забавные сцены с участием казаков. Дебюкур, начав публиковать в 1814 году отдельные выпуски по рисункам Верне с изображением костюмов, включил в них казачью форму и форму русских офицеров. Лубок охотно посмеивается над оккупантами, но насмешка эта отнюдь не злобная. Русские, изображенные гигантами по сравнению с французами, посещают достопримечательности, например, Пале-Рояль, где, как всем известно, назначаются галантные свидания. Лубок мягко иронизирует над краснеющим казаком, делающим первые шаги по Пале-Роялю, и целомудренно изображает его «отступление».
Офицеров размещали в дворянских семьях, они участвовали в светской жизни, посещали салоны и театры. Николай Тургенев, будущий политический эмигрант в Париже, описывает, как царя встречали овациями во Французской Опере: «Французы удивлены добронравным поведением наших офицеров; что же до императора, то его в самом деле обожают, говоря о нем, забывают даже свою национальную гордость» 4* . Иными словами, «русское» – уже более не миф, но очаровательная реальность.
Несколько месяцев спустя князь Сергей Волконский напишет своему другу Павлу Киселеву: «Я уже десять дней в Париже, обежал весь город, отдал дань всем спектаклям» 5* . Волконский перечисляет салоны, в которых он бывает: легитимистские кружки бульвара Сен-Жермен, салон графини де Ла- валь, урожденной Александры Козицкох!, графини Курляндской, мадам де Сталь, где встречается с Ша- тобрианом и Бенжаменом Констаном, графа Блака, господина де Дюра, герцогини де Рагуз, герцогини де Сен-Ло, «в прошлом королевы Гортензии». Описывает он и знаменитый торжественный парад русских войск в Вертю ан Шампань 10 сентября 1815 года (организация его тоже была поручена Пьеру Фонтэну). На этот апофеоз Александра I были приглашены все союзные государи и военачальники. «Огромная масса людей, чьи способности и возможности подчинены воле одного человека, – зрелище, достойное самого искреннего восхищения» 6* . «Вся русская армия, которая была в 1815 году во Франции, участвовала в этом параде». «Иностранцы: знатоки и просто зрители – были поражены удивительной четкостью исполнения команд», – пишет Волконский. Впрочем, сама эта четкость и дисциплина станут для него поводом для размышлений. Позднее он примет участие в восстании декабристов 1825 года и будет сослан в Сибирь.
Кондратию Рылееву было двадцать лет, когда в сентябре 1815 года он попал в Париж. В Париже Рылеев провел всего неделю, но эта неделя произвела на него огромное впечатление. В одном из разговоров французский офицер сказал ему: «Я говорю с вами как с другом, потому что ваши солдаты и офицеры ведут себя как друзья. Ваш Александр – наш защитник и благодетель, но его союзники – настоящие пиявки» 7* . В 1826 году Рылеева повесят за участие в декабрьском восстании. Никита Муравьев – еще один декабрист, которому суждено было закончить свои дни в Сибири – поселится в Париже у маркиза де Коленкура, герцога Виценского, бывшего посла Наполеона в Петербурге. Здесь Муравьев встречался с Бенжаменом Констаном, аббатом Грегуаром и Сьеесом: их произведения станут для него важным источником идей демократии.
4. Орест Адамович Кипренский Портрет Софьи Ростопчиной, графини де Сегюр. 1823 Бумага, сангина, цветные карандаши, акварель, пастель Музей Карнавале, Париж
5. Дантан Младший Портрет Анатоля Демидова. 1839 Тонированный гипс Музей Карнавале, Париж
Неудивительно, что русские были очарованы Парижем, но чем они очаровали Париж?
Возможно, стоит вспомнить о расположении к русским французских эмигрантов, нашедших убежище в России во время революции и первой Империи. Самый любопытный пример – Арман дю Плесси, герцог де Ришелье, так много сделавший для Одессы в качестве губернатора Новороссии. Став министром при Людовике XVIII, он добился окончательного вывода оккупационных войск и принятия Франции в «Альянс Пяти» в 1818 году. Михаил Орлов, адъютант Александра, пробывший во Франции два года вплоть до вывода войск, объяснял эту симпатию к русским только тем, что она была ответом парижан на восхищение русских всем парижским, так как считал, что «если сравнивать эти два народа, то не найдется ничего менее схожего, чем настоящий француз и коренной русский» 8* .
Расставание было тяжелым и для тех, кто уезжал в Россию, и для тех, кто оставался. Николай Лорер вспоминает в своих «Мемуарах»: «Старая графиня прервала молчание: «Вы покидаете нас»… Мы долго сидели на балконе, ночь была удивительной… я держал руку Сесиль и ловил каждое ее слово… Я слушал ее и целовал ей руки… Я был тогда совсем неопытен, это была моя первая любовь. Мы вошли в дом, я так страдал, что почти не мог говорить» 9* . Для тех, кто остался после 1815 года и чье возвращение растянулось с 1816 по 1819 год, расставание далось еще болезненнее – молодые несостоятельные дворяне едва ли могли рассчитывать, что им еще раз выпадет такая удача – пожить в Париже.
Богатые русские аристократы охотно проводили часть зимы в Париже. Даже граф Федор Ростопчин, у которого были свои собственные основания ненавидеть французов – в 1812 году он был московским губернатором – выдал свою дочь Софыо за внука знаменитого Луи де Сегюра, посла при Екатерине II – графа Эжена де Сегюра. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что обращение Софьи в католицизм под влиянием матери делало невозможным ее брак с православным. Вместе со своей женой Елизаветой, урожденной Строгоно- вой, в Париж постоянно приезжал сказочно богатый Николай Демидов, правнук тульских оружейников, владелец серебряных копей на Урале. Госпожа Демидова умерла в Париже в 1818 году и похоронена на кладбище Пер-Лашез. Ее супруг воздвиг ей памятник, соответствующий его огромному состоянию, тем самым питая миф о неисчерпаемых богатствах русских. Их младший сын Анатолий воспитывался в Париже. Следуя традиции, начало которой было положено Петром Великим, многие молодые художники приезжали во Францию либо как стипендиаты, либо, если средства им позволяли, самостоятельно, чтобы «подышать воздухом» современного искусства. Но все переменилось с восшествием па престол Николая I.