Нет сомнения, что русских аристократов интересовала фигура Короля-Солнца. Интерес их не был случайным и объяснялся как культурными, так и политическими причинами.Что касается культуры, то в XVIII столетии русский двор и русская знать, приобщаясь к европейской цивилизации, обращали к чужим краям взгляд заинтересованный; Европа виделась русским людям хранилищем, откуда они намеревались, ни в чем себя не стесняя, черпать предметы, идеи и образцы, считая, что новую культуру они строят на пустом месте или вступая в противоборство с собственными традициями; с тем же ощущением во второй половине XVIII века они начали создавать и свою национальную культуру.
Повлияла на русских и политика французов, насаждавших небывалый культ Людовика XIV не только во Франции, но с конца XVII века и за ее пределами. Во Франции Короля-Солнца прославляли специальные институции, а прибывшие в нее европейцы получали самые точные указания насчет того, как и за что следует его воспевать; для путешественников учредили целую систему напоминаний о памятниках, учреждениях и свершениях царствования Людовика XIV. Впрочем, приобщиться к культу короля можно было и через печатную продукцию (книги и гравюры), которая стала поступать в Россию с начала XVIII века. Примером ее – показательным, поскольку путеводитель, о котором пойдет речь, был хорошо известен русским путешественникам – являлась книга Франсуа-Савиньена д'Алькье «Услады Франции», вышедшая впервые в 1670 году и неоднократно переиздававшаяся. Д'Алькье начинает с восхваления Франции как «истинной королевы и законной государыни всего мира, ибо таковой является она для Европы», а затем переходит к описанию двора и приглашает читателей полюбоваться французским монархом: «Взгляните на сего непобедимого государя посреди двора его […] или же когда принимает он послов чужестранных…». Французский король – «Солнце мира и Царь Царей земных» 1* . С четкостью, присущей хорошо структурированным культурным моделям, д'Алькье отождествляет Европу и весь мир с Францией, Францию с Великим веком, а Великий век – с Людовиком XIV, замещая его космическим символом Солнца.
Позиция французов была откровенна и однозначна,тогда как восприятие ее в России – мы постараемся проследить историю этого топоса – было гораздо более сложным и двусмысленным.
В царствование Людовика XIV русские посольства прибывали во Францию трижды: в 1668, 1681 и 1687 годах. Хотя жизнь французского двора или, например, версальские фонтаны произвели, по-видимому, впечатление на участников двух первых посольств (третье окончилось полным крахом), донесения этих дипломатов («статейные списки») не содержали никаких личных оценок, несмотря на то, что в России ничего не знали о жизни Франции. О самом короле Людовике XIV донесения упоминали лишь в сугубо официальном, церемониальном плане: дипломатический этикет и, в еще большей степени, отношение русских людей к монархии запрещали, по-видимому (хотя запрет этот оставался неписаным), любые описания личности государя и тем более свободные суждения на его счет.
Положение изменилось во второй половине жизни Петра Великого. В 1705 году царь послал во Францию Андрея Артамоновича Матвеева, своего посла в Гааге; поскольку Россия и Франция находились в ту пору в противоположных лагерях, миссия, возложенная на Матвеева, была крайне деликатной. В Париже он прожил более года. Так же, как и Петр Постников, русский агент, находившийся в Париже с 1703 года, Матвеев был крайне разочарован политической позицией версальского двора, о чем неоднократно сообщал в своих донесениях 2* .
2. Карло-Бартоломео Растрелли (1675-1744) Проект памятника Петру I. 1716 Бумага, карандаш Российский государственный архив древних актов, Москва
Впрочем, Матвеев оставил два текста, свидетельствующих об интересе к Франции, который можно назвать «социокультурным». Первый из них, по всей вероятности, более поздний, – начало статейного списка, где, нарушая все правила жанра, Матвеев, быстро покончив с собственно дипломатической частью, самым подробнейшим образом и с нескрываемым восхищением описывает версальский дворец и парки 3* . Из других источников 4* известно, что он весьма настойчиво добивался приглашения в Версаль, так что его любознательность не подлежит сомнению, восторг же, в который привело его посещение дворца Людовика XIV, был, по-видимому, вполне искренним. Второй текст – смесь статейного списка, путевых заметок и описания чужого государства 5* . В нем Матвеев временами дает волю своим чувствам и высказывает несколько оценочных суждений о Франции и Людовике XIV. Суждения эти носят крайне хвалебный характер: Матвеев восхищен безопасностью, в которой, по его мнению, пребывают во Франции подданные и их собственность; его поражают учтивость и любезность, которые царят при дворе и в свете.
Матвеев готов взять модель придворной учтивости за образец. Его взгляд на французское общество откровенно «королецентричен». Описывая Париж, он особенно подробно останавливается на посещении площади Людовика Великого (ныне Вандомской) и площади Побед; более того, он полностью переводит с латинского на русский надписи, украшавшие в то время пьедесталы памятников королю, установленных на этих площадях. Начинает он свой рассказ с описания внешности Людовика XIV (случай для России небывалый), явно преувеличивая его рост (на наш взгляд, он поступил так по причинам как символическим, так и политическим) и восхваляя его живость и крепкое здоровье. О комплиментах, расточаемых Матвеевым Людовику, мы знаем также из донесения французского дипломата д'Ибервиля: «Он беспрестанно превозносит величие, щедрость, кротость – одним словом, все несравненные достоинства Его Величества. К тем речам, полным восторга и почтения, какие ведет он о Его Величестве, добавить нечего» 6* . Разумеется, подобные восторги в устах дипломата мало что значат и мы не вправе утверждать, что они в полной мере отвечали истинным чувствам Матвеева. Они доказывают другое: русский посол был хорошо знаком с французской пропагандой и мог – по крайней мере на словах – точно соответствовать французской модели, переживавшей тогда период расцвета.
Карло-Бартоломео Растрелли (1675~ 1744) Бюст Петра I. 1723 Бронза Государственный Эрмитаж
Посланник царя Петра, его родственник и единомышленник, Матвеев выступал официальным представителем русского монарха и всей русской нации; он был первым, кто связал невидимой нитью двух государей и, следовательно, две страны.
«Царь, – пишет французский собеседник Матвеева, – не только не питает ненависти к Королю и французской нации, как о том полагают во Франции, но восхищается добродетелями, набожностью, величием и гением Его Величества и видит в нем совершеннейший образец истинного правителя, с коего и всем прочим государям пример брать следует» 7* .
Разумеется, и это комплименты дипломата. Однако следует отметить, что тогдашняя молва приписывала Петру особое почтение к особе Людовика XIV, говоря, что такие же сильные чувства у него вызывал еще только один монарх – Карл XII. Как известно, помимо многочисленных анекдотов, исходящих, как правило, из одного и того же источника, причем сомнительного, мы не располагаем никакими письменными свидетельствами об отношении Петра к Людовику XIV; единственное исключение – письмо 1716 года к сыну, где Петр ссылается на Короля-Солнц 8* .
Впрочем, один из анекдотов достоин более подробного рассмотрения, поскольку был не только письменно зафиксирован, но и имел довольно любопытную историю. В 1711 году Ричард Стил опубликовал в журнале «Зритель» очерк, в котором, – по всей видимости, впервые в Европе – Петр Великий сравнивался с Людовиком XIV 9* , причем сравнение делалось отнюдь не в пользу французского короля. Сравнение, проведено по целому ряду оппозиций, которые привели бы в восторг любого структуралиста: с одной, французской, стороны – роскошь, изнеженность, безнравственность, преступные завоевательные войны, покровительство наукам и искусствам исключительно с целью добиться от ученых и художников прославления собственной персоны, о чем ярче всего свидетельствует обилие статуй, и, наконец, подверженность «суевериям» (католическое ханжество) в конце царствования. С другой, русской стороны – завоевания полезные и с умом использованные, скромность, смирение, заставившее царя путешествовать инкогнито, любовь к механическим ремеслам, последовательное стремление приобщить Россию к просвещению. Наконец, английский текст открыто утверждает, что Петр, в отличие от представителей других наций, не стал брать пример с Франции.