— Я тоже забыла.
— Он окончил университет, может быть, даже не один, но не физический факультет, а химический или ботанический, я не помню… И филологический — в придачу… Живёт где-то в Фуггерай[47] вдвоём с матерью… Но каждый день обходит пешком своё королевство, разговаривает с подданными, одно время — говорил мне Марк — король вообще казался омнипрезентным… Но потом его стало как-то меньше… Вот всё, что касается Аугсбурга… Но что, ты думаешь, за воротами Морица на самом деле стоял Уртюп?
— Почему бы и нет? Впрочем, я не уверена. Давай вообще закроем эту тему, — сказала Дженни, выпростала руки из-под одеяла, стала собирать волосы… Потом снова распустила их, мне показалось, что начинается дождь, я тоже высунул руку из-под одеяла, подставил ладонь… На неё ничего не упало, но официантка, проходившая мимо, спросила меня глазами, что я хочу… И я попросил её принести Leitungswasser[48]…
Официантка принесла мне стакан воды… Я подумал, что Мюнхен — всё-таки странный город… Где ещё рекламируют водопроводную воду? «Лучшая в мире вода для лучшего в мире города!» — эта реклама висит сейчас повсюду…
Эта самовлюблённость… Мы привыкли над ней смеяться, но в этом есть всё же что-то трогательное, думал я; когда так лежишь в центре этого города, завёрнутый в одеяло, кажется, что это он тебя и кутает в свои складки[49]…
В голове у меня то есть были те самые мысли, за которые Набоков не любил нас, и когда в английском тексте ему надо было объяснить, что такое «пошлость», он вспоминал вот именно немца, плававшего в обнимку с лебедями…
Впрочем, это была цитата из какого-то другого русского классика… И что плохого, что он объяснил нам значение этого слова? Это мешает впадать в идиотию…
Хотя почему бы и не впасть… Возвращаясь туда, где мы полулежим с Дженни под одним одеялом, возле Фрауэнкирхе… Не хватало только моря, плещущего у наших ног… Чтобы всё это вдруг оказалось набережной — так мне захотелось… И я предложил Дженни пойти прямо сейчас в открытый бассейн, скажем, в Данте-бад, хотя это было смешно, конечно, удовлетворять своё морское вожделение в каком-то бассейне… Но море — невидимое — было только как первый толчок, оно плеснуло невидимой же волной в мою пятку, завёрнутую в красную шерстяную ткань, и мне захотелось плавать, я выпростал руки из-под одеяла и сделал ими несколько взмахов — как будто поплыл на спине…
И стал приставать к Дженни, чтобы она рассказала мне наконец причину своей водобоязни…
Это ведь был уже не первый раз, когда она категорически отказывалась идти в бассейн…
А мне хотелось оказаться с Дженни в ночном водовороте, скользить, взявшись за руки, в подсвеченном снизу лабиринте, в тёплой купоросной воде…
Это была, конечно, тинейджерская эротика… Страсти тепличных овощей…
Но я испытывал определённую ностальгию по ней… Может быть, ещё и по Штефи, которая всё это очень любила… Но в этом я себе не признавался, я говорил себе, что мне не хватает не Штефи, а вот именно водяной воронки ночного Данте-бада…
В которой точно так же можно было бы скользить вместе с Дженни… А потом прижимать её к бортику, лежать вместе с ней в проснувшемся джакузи, целовать, как в первый раз, и ласкать под водой…
— Просто, — сказала Дженни, — я утонула в детстве.
— Как это было? — спросил я. — Хотя, если не хочешь, не рассказывай… Если это детская травма…
— Нет, — сказала Дженни, — ну почему же… Травма-то она травма, но тебе я расскажу…
В течение двух недель Дженни — как я думал — была у родителей в Альгое, а я листал альбомы Ахима в пустой квартире, смотрел видео группы «Аксолотль», которую он когда-то сколачивал с друзьями, буквально — был ударником…
Их безыскусное музицирование ввергало меня в волнение, я напивался до чёртиков, чтобы потом накуриться… до космического вакуума, и только потом, проспав сутки-трое, снова лениво цеплять за подол проходившую мимо Жизнь…
В одно из таких медленных возвращений мне вдруг пришло в голову, что Дженни как-то долго отсутствует… Её мобильный не отвечал… И у меня шевельнулось подозрение, что Дженни вернулась, сидит над «Контрабасом» в своей клеточке и не спешит мне звонить… Может, потому, что не одна сидит… А так как сидеть там негде, разве что на полу, то, скорее всего, тогда уже и не сидит, а лежит…