— Волчонок никогда не станет верным псом, говорят старики, и правда. Надо же! Отказался признать себя виновным в поджоге сена.
А теперь вот… — он остановился посредине комнаты, указал на дверь. — Убирайся, и больше чтоб не переступал порог моего дома!
Плача, Каным вынесла одежонку брата… Керез сказал ей, что пойдёт к Кычану…
…Кычан готовил уроки, сидя у открытого окна. Вдруг тихонько нерешительно скрипнула дверь.
— Керез? — обрадовался Кычан. — Насовсем пришёл?
— Да. Не прогонишь?
— Что ты! Проходи, раздевайся! — Кычан побежал на кухню и возвратился с лепёшкой и деревянной пиалой с пенящимся максымом[6].
— Ешь, пей! Ты моих родителей знаешь. Они будут рады тебе, не то что твой шакал.
— Больше я не буду плаксой. И врать не буду. Веришь?
— Ты сегодня не плакал, это я вижу, — заметил Кычан, всматриваясь в лицо друга.
— Слушай, Кычан, — подсев к другу, Керез перешёл на шёпот, — Капсалан перевозит еду и вещи в город.
— Собирается бежать, — догадался Кычан.
— Да, у него есть ружья и сабли…
Ночь была тёмная. Керез, возвращавшийся с Кычаном от Атая, решил воспользоваться этой темнотой, чтобы через окно взглянуть на сестру.
— Давай подкрадёмся к дому, я только посмотрю, жива ли она, здорова ли, и сразу уйдём…
Кычан согласился.
Они осторожно подошли к освещённому лампой окну. Прислушались.
«Что это? Лампа горит вовсю, а в доме — ни звука…»
Керез заглянул в окно. В комнате пусто. На полу разбросаны старые ненужные тряпки…
— Кычан! Кы-ча-ан! — вскрикнул Керез. — Они уехали. Убежали. Капсалан увёз мою сестру.
— Они не могли ещё далеко уехать, раз лампа горит, — прошептал Кычан. — Мы их догоним. Они, наверно, заехали за Майрыком.
Капсалан, подталкивая впереди себя Каным, подошёл к осёдланным и навьюченным коням. Мулла Майрык, запахивая длинный халат, оглядываясь, засеменил следом. Хитрый Джумалы стоял в сенях.
Он решил сесть на своего коня только тогда, когда Капсалан и Майрык благополучно выедут со двора.
Каным, плача, вошла в дом и вдруг за спиной услышала, как кто-то тихо, но властно сказал Капсалану:
— Руки вверх!
Она обернулась и увидела, как здоровенный Капсалан был схвачен.
Каным хотела было крикнуть, как узнала по голосу начандика[7] и председателя колхоза Изакула.
— Каным! Сестрёнка! — услышала она из темноты тоненький голос Кереза.
— Керез! Родной мой…
— Товарищ Беримкулов, обыщите дом, — послышался приказ начандика. — Джумалы где-то спрятался. Выйти во двор он не мог. Двор окружён. Неужели он раньше улизнул?
— Слушаюсь!
Через полчаса, когда двор и дом были обысканы — Джумалы так и не был найден, — милиция и помогавшие ей колхозники уехали с арестованными Капсаланом и Майрыком.
Новая зима пролетела быстрее прошлогодней.
Вся земля, даже каменные пригорки, покрылась густой травой, цветами.
Пришли летние каникулы. Многие школьники разъехались: кто к родным, кто на пастбище…
Трое неразлучных друзей остались дома. Вот уже несколько дней они слоняются по аилу, как отставшие от стада ягнята.
Однажды они услышали, что в правлении колхоза идёт собрание.
Ребята пошли туда. Колхозники сидели на траве. Белые из кошмы колпаки и красные косынки, как огромные тюльпаны, красовались на зелёном ковре.
Облокотившись на край маленького стола, покрытого тёмно-красной материей, Изакул говорил громко и раздельно:
— У каждого колхозника есть корова, и каждый пасёт её сам. А что, если их пасти не порознь, а вместе, как у русских? В каждой семье освободится один человек. Я думаю, надо выбрать пастуха. Как вы смотрите на это?
— Правильно, правильно! — раздались голоса.
— А кто будет ему платить?
— Будем начислять трудодни. Но на это дело нужно добровольцев. Среди вас есть желающие?.. Так кто будет пастухом коров аила?..
Стоявший сбоку Кычан уже давно поднял руку. Но никому и в голову не приходило, зачем он её поднял.
— Я буду пастухом!
Все оглянулись на сына кузнеца.
Послышались одобрительные возгласы:
— Пусть жизнь твоя будет счастливой!
— Он подходит!
— Верим!
Старый кузнец Джакып от волнения даже не смел взглянуть на сына, так неожиданно взявшего на себя нелёгкое дело и не побоявшегося выступить на собрании.
Утром к дому Джакыпова подъехал председатель на сером коне.
На поводу он вёл чёрного, как мокрый ворон, жеребчика с подстриженной гривой и ровно обрезанным хвостом.