— И сказал Христос, — торжественно провозгласил полнолицый, румяный англичанин, заросший курчавым волосом, — «Кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч». Меня Илайджа звать, — представился он, — и сил у меня хватает.
— Нашёлся, умник-разумник! — продолжал бурчать рыжий, косясь на новенького. — Думаешь, первый такой? Были тут говоруны и до тебя, тоже болтали красиво да складно! Так их всех давно местные стервятники склевали. Когда у болтуна из груди сердчишко евойное достают, остальную требуху выбрасывают на помойку! Скоро они и тебя разделают!
— Пробовали уже, — ухмыльнулся Олег, — но им очень не повезло в жизни. Ладно, как звать?
Британец посопел разбитым носом и буркнул:
— Джимми Кид.[35]
— Имя — так себе, — прокомментировал Сухов, — а вот кликуха тебе подходит. Ладно, Малыш, хватит на сегодня резких движений. Чую, скоро погонят нас…
— Твоё чутьё не обмануло тебя, — послышался голос де Альварадо. — Берём орудия труда — и вперёд! Наведаемся в усыпальницу древнего халач-виника, вождя вождей!
Колонну пленных, вооружённых лопатами, ломами, кирками и прочим шанцевым инструментом, привели к подножию громадной пирамиды, чьи ступени возвышались над травянистой площадью никак не меньше чем футов на полтораста.
Величественное сооружение больше напоминало скалу, чем нечто рукотворное, но крутые, высокие ступени, изузоренные иероглифами, убеждали в обратном.
Когда бледнолицые поднялись на самый верх пирамиды, запыхались все.
Дон Хусто показался с краю плоской крыши храма, и не было заметно, что метиса мучила одышка.
— Майя не интересовались золотом, — заговорил он, — им больше нравились прозрачные камни, вроде нефрита. Но тут, в этой пирамиде, захоронен вождь тольтеков, для которых золото имело ценность. К усыпальнице ведёт лестница. Она, правда, присыпана землёй, чтобы такие, как вы, не добрались до места вечного упокоения халач-виника. А лопаты для чего? Копайте, копайте… Доберётесь до пола, вскроете центральную плиту — и вниз. Мм? Ну что стоим? Начали! И давайте без шуточек, ладно? Особо непонятливых воины спустят с этой лестницы кувырком, а то, что долетит до земли, достанется трупоедам сельвы. Начали, начали!
Сухов глянул на дона Хусто с прищуром и забрал у худосочного испанца заступ.
— Имя? — спросил он, привыкая к варварскому наречию из смеси английского, французского и испанского с индейским.
— Мигель, — ответил худосочный.
— Бери своих, хватай мешки — будете землю вытаскивать.
Измождённые «гранды» охотно подчинились, а Олег вошёл в тень храма, да и вогнал заступ в утрамбованный грунт. Пыль веков…
Покопать в охотку не выходило, пришлось подолбить ломом да киркой. За час работы удалось углубиться… ну где-то по колено. А потом заступ звякнул, дойдя до каменного пола.
Ширкая по плитам, лопаты в натруженных руках живо очистили всё помещение храма. Центральная плита выделялась величиной, к тому же по краям у неё имелись особые отверстия, словно для того, чтобы будущим грабителям могил было проще подсовывать ломы.
— Взялись!
Зазвякал шанцевый инструмент, навалились Малыш и Толстяк…
— Пошла! Пошла!
— Ты не ори, Беке, а подцепляй! Вон киркою!
— Всё! Готово!
— Перехватываемся!
В итоге слаженных усилий плита встала торчком и с гулом рухнула, раскалываясь надвое. Под нею открылся неширокий лаз и всего одна ступенька очень крутой лестницы, всё остальное было забито землёй и глиной, круто замешанной на гравии.
Копать такую «затычку» было настоящим мучением, но, ежели не вкалывать, майя не станут кормить пленников — на первый раз. А второго раза не будет, их просто перебьют и заменят другими белыми, более покладистыми. Об этих мелочах жизни Олегу поведал Мигель.
Вот и врубался Сухов в неподатливую землю. Изнемогши, взбирался на карачках вверх, подышать — и снова вниз, на смену «проходчику» из своих или англичан.
Ниже пятой ступени земля была хоть и утоптанной, но без камней.
День ушёл, чтобы заглубиться на один пролёт. Вторник, среда, четверг…
Испанцы уже еле таскались, выгребая мешок за мешком, да и дышать становилось всё труднее.
Олег хапал воздух ртом, сердце, бедное, колотилось о рёбра, требуя кислорода, но духота подземелья не позволяла наполнить лёгкие живительным о-два.
И вот самое дно. Сухов сидел на ступеньке, хрипло дыша ртом, раз за разом облизывая пересохшие губы.
В тусклом свете факела вырисовывался проход, заложенный сырцовым кирпичом. Но сил ломать перегородку у Олега просто не было. Кончились.
И тут долетела радостная весть: «Отбой!»
Встав, Сухов пошатнулся. Нынче его свободолюбивые мысли подразвеяло, угасли все желания, кроме одного-единственного. Упасть — и лежать. Долго-долго. Умереть, уснуть и видеть сны, быть может… Ага, щас!
Деятельная натура взбодрилась и поволокла истомлённое тело наверх, к солнцу, к воздуху, к хлебу насущному.
Наверху между тем уже отпылал закат. Пленники на трясущихся ногах едва спустились с пирамиды и поплелись в лагерь, разбитый у храма, на площади.
Здесь горели яркие костры и тянуло будоражащими аппетит запахами. Белых отвели в просторное помещение с высокими стенами, на которые опирались каменные плиты свода, стопой сходясь к потолку.
Красные отсветы с площади проникали внутрь через маленькие треугольные оконца. Комфортными условия содержания пленных назвать было нельзя — тонкая циновка на земляном полу — вот тебе и весь комфорт.
Но вот кормили тут неплохо, грех жаловаться — каждому досталась глиняная миска тушённого мяса с бобами. Ложек, естественно, не было, «пипл хавал» с помощью маисовых лепёшек.
Тоже ничего. Едва утолив голод, Олег завалился спать, и сны ему не снились.
А с утра «раскопки» продолжились. Толстяк и Малыш, махая кирками, обрушили перегородку из засохшего кирпича, открывая длинный туннель. Факелы горели ярко, видимо, откуда-то прибывал свежий воздух, и в их неверном свете оживали росписи на стенах, за века ничуть не потускневшие.
Вот некто горбоносый и в перьях орудует копьём, побивая своих врагов. А вот и жрецы постарались — вырезали трепещущее сердце и торжественно кажут его солнцу. Вот землепашцы рыхлят землю, бросают семена, собирают урожай…
Сухов усмехнулся. Изображённые на фресках, как и сам живописец, давно уж истлели, а их фигуры радуют глаз столетия спустя. Поневоле научишься скромности!
После третьей перегородки открылось кубическое помещение и своеобразная дверь — огромная каменная плита с неглубоким барельефом.
— Ломать! — приказал де Альварадо. — И смотрите, чтобы не пострадали хууны!
Люка, бормоча ругательства, первым ударил по плите, породив глухое, затухающее эхо. Общими усилиями и с помощью такой-то матери «дверь» удалось открыть.
За нею находился обширный погребальный зал. Золотые статуэтки, хоронившиеся в нишах, какие-то занятные фигурки из драгметалла и кувшины с хуунами дон Хусто уволок сразу, велев снять крышку саркофага.
Это монументальное сооружение занимало всю середину усыпальницы. Крышка, его прикрывавшая, была массивной плитой известняка, покрытой резьбой, и весила десятки пудов. Но делать нечего.
— Взялись!
С гулким скрипом плита сдвинулась, толкаемая ломами и голыми руками, зашаталась на ребре и ухнула.
— А-а-а! — Дикий крик Толстяка взвился и стих.
Крышка саркофага придавила буканьера, раздробив ногу и руку, смяв рёбра с левого боку. Удивительно, что Люка всё ещё был жив и даже не потерял сознания.
Только по лицу его катился пот, да частое дыхание выдавало боль в проколотых лёгких.
— Наверх! — рявкнул Джимми.
Со всеми предосторожностями Толстяка подняли на вершину пирамиды.
35
Вообще-то, словечко «kid» означало «козлёнок», но постепенно приняло иное значение — «малыш», «дитя».