Служите искусству, не личному успеху.
Подчините себя строгой этике. Терпеливо проводите новое, не обижая и не оскорбляя старого, и… все будет хорошо.
Если среди года напишете словечко о себе, о здоровье и о дебютах, буду искренно благодарен. Мысленно благословляю Вас, жму руку и прошу передать почтение Вашим родителям от сердечно преданного Вам
К. Алексеева (Станиславского)
1911-30-V-Москва
399. М. П. Лилиной
Июнь 1911
Карлсбад
Дорогая и бесценная.
Не знаю, куда писать. Едва ли ты получишь это письмо — пишу на риск, так как соскучился. Доехал я хорошо и плохо. Хорошо, потому что было удобно, плохо — так как скверно спал. Не знаю почему! Устроился с Немировичем в «Rudolfsnof». Он очень мил и внимателен. В первый день приезда не лечился. Устал. Вчера пил горячие воды. Пока никакого действия. Здесь сравнительно хорошая погода. Устройство, место, прогулки — очаровательны. Жизнь скучная. Знакомых, слава богу, не очень много. Брат Попова, Козлов, Потапенко.
Крепко обнимаю, благословляю. Стремлюсь к вам.
Нежно любящий
Костя
Сегодня нашел конфеты и был тронут твоей неизменной заботой и памятью. Есть конфеты не буду, а вспоминать буду.
400. Из письма к М. П. Лилиной
12/VI 911, воскресенье
12 июня 1911
Карлсбад
… Сегодня немного волнуюсь. Нет телеграммы. Вчера, понимаю, не могло быть, так как вы поздно приехали.
…А сегодня? Праздник? Может быть — заперто. До завтра подожду, а то буду запрашивать. И сегодня жара. Утром брал ванну натощак (а то закрывались ванны). Потом взял ванну для одних ступней (Moorbad). Ванна натощак и жара разморили меня, и я сонный. Гулял мало. Лениво сидел и глазел на воскресную толпу. Никаких прогулок не было. Однообразие отчаянное. Никаких тем.
Немирович прочел записки и долго говорил 1. Одну вещь сказал дельную, а остальное, как всегда у него — мудрено; от жары не понял.
Очень ценю, люблю и хочу сблизиться, как Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Обнимаю, благословляю.
Костя
401. Из письма к М. П. Лилиной
21/VI 911
21 июня 1911
Карлсбад
…Пока лечусь. Встаю в 7 час, пью воду горячую, но не крепящую (Kaiserbrunnen) — слабая; через час в кафе — кофе, потом гуляю и по всем лавкам пишу записки (т. е. материал) 1. В 1 ч. я, Владимир Иванович и Потапенко завтракаем в ресторане. Потом болтаемся по городу, в 4 ч. второй стакан того же. Через день — ванна (то же, что нарзан, только щелочной). Потом лежу, потом пишу дома и говорю с Немировичем. В 8 час. ужин, в 10 спать. Нежно обнимаю всех.
Твой навсегда Костя
Еще день не наладился, много неожиданных встреч. Погода была прекрасная, сегодня испортилась.
402*. А. А. Стаховичу
Июнь 1911
Карлсбад
Дорогой друг Алексей Александрович.
Напиши, как твои больные… Каждый день говорим с Козловым о Марии Петровне и о тебе. Мы оба — ее горячие почитатели, и потому напиши мне, так как Козлов уезжает завтра. Твоя приписка в письме Немировича взволновала нас.
Что сказать о Карлсбаде и о себе? Живем мы с Немировичем в одном отеле («Rudolfshof»). Рядом стоит в «Koburg» Потапенко. Обедаем в «Kaiserhof-Hotel'e», завтракаем — ins Grume.[51] Я — в «Freundschaftssaal», там пишу свои записки часов до 3-31/2. Потом опять воды, ванна и т. д. Знакомых, слава богу, мало. Степан Алексеевич Протопопов, Ермолова, Сабуров с Грановской и M. M. Ковалевский — местный поп. Погода была прекрасная и только два дня как испортилась. Сегодня получил письмо от наших из St. Lunaire'a, Они приехали туда только в субботу. Качалов и Эфросы — довольны, а Нина недовольна и ворчит. Очень поволновались с Немировичем относительно пожара и до сих пор не понимаем, что сгорело. Если шкаф со всеми моими костюмными пробами и выдумками за все 13 лет — это очень жаль. Что попорчено дымом — тоже непонятно. Если мои музейные шугаи — тоже обидно.
С Немировичем говорим о театре, но мало. Он подробно рассказывал о Париже и еще больше охладил меня к нему 1. По-моему, надо ехать по России. Театру нужен триумф в противовес всем московским конкуренциям.
Почтительно и дружески целую ручку Марии Петровны. Евгении Алексеевне низко кланяюсь, так же как и Марии Ивановне. Мише — жму руку, а тебя обнимаю.
Твой К. Алексеев
Забыл, что еще есть страница. По русской привычке, хочется исписать все. Я потерял уже 4 фунта. Сбываю, что нажил в Риме благодаря твоим и твоей семьи милым и незабываемым заботам. Так много поездок и впечатлений от этого необычного для меня года, что мне кажется, что с прошлого лета я прожил два или три года. Кавказ, Москва, Берлин, Рим, Неаполь и Капри, Москва, Петербург, Москва, Берлин, Карлсбад. Это целый маршрут большого путешествия.
Пишу мало и лениво по двум причинам: 1) никаких тем благодаря курортному однообразию жизни и 2) каждую свободную минуту, а их мало, отдаю запискам. Ты не знаешь, как надо поскорее привести их в приличный вид. Только летом и можно работать.
Твой Константин
403*. О. В. Гзовской
St. Lunaire
1911 — 5/18 июля
5 июля 1911
Сен-Люнер
Дорогая Ольга Владимировна!
Не дождался письма и пишу Вам, так как очень мы Вас все жалеем и волнуемся. Правда, Владимир Александрович предупредил эти волнения, но Вам так не идут болезни, что мы хотим поскорее узнать, что Вы готовы опять прыгать и скакать. Конечно, не вздумайте это делать. Что можно сказать Вам издали, не зная даже, в чем дело? Чем можно помочь Вам? Теплотою участия и попыткой Вас развлечь. Прежде всего просьбой: беречь себя до смешного, так как три четверти последствий операций — от неблагоразумия самого больного. Чем придать Вам энергии? Знаете, всякая хорошая взбучка в жизни сначала утомляет, но, если помочь природе не только справиться с ней, но и очень хорошо отдохнуть после нее, — природа, тем более молодая, обновляется и закаляется. Совсем другое дело, когда на одно утомление нагромождают другое утомление, тогда бывает нехорошо, но так как Вы, умная, то и не стоит говорить об этом.
Попросите Владимира Александровича написать, какие Ваши дальнейшие планы? Нужно ли хлопотать о продлении Вам отпуска? Я напишу ему сам по получении его письма; первое письмо — Вам, как даме и больной. Впрочем, муж и жена — едино… Я не знал, где Вы находитесь. Косминская писала, что Вы были в Наугейме, но куда уехали — неизвестно.
Другая причина молчания та, что я пишу записки. Усердно, но… начинаю писать об одном и совершенно незаметно перескакиваю на другое — нужное, но не то, что я хотел писать в первую очередь. Это меня бесит. Пишу о ремесле и штампах. Хорошо, что начал об этом в Карлсбаде, где воды предохраняли разлив желчи (от злости). Кроме того, в Карлсбаде был сам генерал-штамп — Южин. Можно ли придумать лучший материал для исследований?
В Карлсбаде много говорили с Немировичем, и он прочел записки. Очень хвалил все разрушающее старое, но ничего еще не может сказать о созидательной части (которая еще и не написана). Сделал дельные замечания.
В Люнере я уже две недели. Погода чудесная, и компания оказалась покладистой. […] Димка оживляет и смешит. Эфрос — хлопочет. Недаром его зовут Астрюком 1 (с тросточкой он гораздо симпатичнее, чем с пером). Качалов купается в чепце жены и в полосатом костюме, молчит, улыбается и ровно ничего не делает (он заслужил это вполне). Меньше всех поправляется Игорь. Ради бога, берегите себя и поправляйтесь. Ведь в первый раз мне придется как следует заняться с Вами! Очень этого хочу 2.
Целую ручки. Жена целует Вас и вместе с детьми шлет лучшие пожелания. Вл. Ал. крепко жму руку.