Г-н Бертье по-прежнему очень любит вас, но он был так озабочен смертью госпожи де М., которая была ему доброй подругой и самой нелепой женщиной на свете, что не в состоянии сейчас уделять внимание своим друзьям. Он весьма достойно повел себя по отношению к госпоже де Ферриоль. Он давно уже мечтал о месте нашего посланника в Константинополе, и оно было ему обещано, но узнав, что его домогается также г-н Пон-де-Вель, он, ни слова никому не сказав, отправился к гг. де Морепа [154] и де Морвилю [155] и заявил им, что место это хотел получить лишь в том случае, если на него не рассчитывает г-н Пон-де-Вель, а поскольку ему теперь стало известно, что должность эту желал бы получить его друг, он отказывается в его пользу, считая его более для нее пригодным – он-де и более умен, и к тому же располагает опытом своего дяди, чью память в той стране все так высоко чтят. После этого г-н Бертье приходил к нам обедать и ни словом не обмолвился о своем благородном поступке. Г-н Пон-де-Вель узнал обо всем от г-на Морепа. Я вполне разделяю со всеми чувство признательности к нему, но чувство это никогда не выйдет за пределы уважения. Внушите это вашей любезной дочери, которая однажды уверяла меня, будто я когда-нибудь непременно в него влюблюсь.
Поговорим теперь немного о г-не д'Аржантале. Это красивейший юноша на свете; в суждениях своих весьма разумен – поступает же всегда так, как подсказывает ему сердце. Он уже не влюблен, он всецело принадлежит своим друзьям. По-прежнему большой любитель пирожков, а мы между тем умираем с голоду. Едим до того скудно, что дальше идти некуда. Сокращать расходы на господский стол больше невозможно, ибо ничего, решительно ничего не остается. Начали уже экономить на столе прислуги, и я не сомневаюсь, что кончится это как с тем человеком, который уверял, будто его лошадь может вообще обходиться без пищи, и сперва давал ей половину ее дневного рациона, а несколько дней спустя половину половины и так далее. Бедное животное попросту сдохло [156].То же будет и с нами. Вот какое я написала вам длинное письмо – вам трудно будет разбирать его, у меня кружится голова; если бы не это, я бы могла написать вам еще несколько страниц. Вы ничего не пишете мне, сударыня, по поводу «Гулливера». Примите изъявления искреннего моего почтения к вам и ко всем, кто до вас относится.
Письмо XII
Из Парижа, 13 августа 1728.
Ваша дочь, сударыня, рассказала мне о том, какой вы подверглись опасности, и я так испугалась, словно сама была тому свидетельницей. Не повлиял ли испуг на ваше здоровье? Как вы себя чувствуете? Сделайте милость, напишите мне. Мы – ваша дочь, госпожа Найт и я – часто о вас говорим, вы ведь знаете, как я их люблю. Я надеялась, что с помощью г-на Кабана [157]мне удастся найти способ как-то улучшить положение вашей дочери [158], но никогда мне не приходилось сталкиваться с большим бескорыстием, большей деликатностью чувств, мягкостью и – большим упрямством: от чрезмерной ее добродетельности поистине можно потерять терпение; она повела себя столь безрассудно и вместе с тем столь достойно, что мною попеременно овладевали то гнев, то восхищение, и я не в силах была ни бранить ее, ни одобрять.
Я бы, право, даже удивилась, ежели бы вы прожили несколько месяцев без каких-либо новых огорчений! Я тоже очень была опечалена смертью г-на де Виллара. Для сына его это большая утрата [159], и он понимает это. Мне не пришлось повидать его перед отъездом, но я не слишком об этом жалею, потому что очень бы, конечно, разогорчилась, поговорив с ним. Как могли вы, сударыня, вообразить, что подробное описание ваших бед способно мне наскучить? Неужто вы забыли, с каким нежным вниманием я отношусь ко всему, что до вас касается. Ваши невзгоды приводят меня в отчаяние и не могут меня обременить; я уверена, что, повествуя о них, вы приносите себе некоторое облегчение. Теперь пришло время рассказать вам о переменах в делах моих. Боюсь только, что, коснувшись сего предмета, я невольно вновь напомню вам о ваших собственных горестях. Сначала моя пожизненная рента подверглась резкому сокращению. Я посылала вам копию с письма, которое направила кардиналу. Я вовсе не льстила себя надеждой, что оно возымеет какое-либо действие, но мне не хотелось иметь впоследствии повод в чем бы то ни было себя упрекнуть. Я обещала моей бедной Софи [160], до этого получавшей от меня, согласно договору, триста ливров пожизненной ренты, которая теперь сократилась до ста, что ежели из этих денег ей что-нибудь вернут, я пересмотрю договор, хотя это, как вы знаете, было бы не в мою пользу. Ей вернули сто пятьдесят ливров, и она ни за что не хочет воспользоваться моим обещанием; мы условились, что новый договор вступит в силу только через два года, ибо она хочет, чтобы прежде я разделалась со своими долгами. Разве не великодушно это с ее стороны? Я же во всем этом играю не самую лучшую роль. Я получила обратно восемьсот сорок ливров, так что ныне располагаю двумя тысячами семьюстами сорока, но моя радость по этому поводу весьма омрачена тем, что, как оказалось, о семье г-на де Ферриоля позабыли. Госпоже де Тан-сен возвращено всего триста ливров; это очень мало по отношению к ее доходам, и она в бешенстве. А между тем она своевременно приняла все возможные меры: часто виделась с г-ном де Маню [161], несколько раз писала к кардиналу, пускала в ход своих весьма влиятельных друзей, так что и не сомневалась в том, что ей возвращено будет все. Теперь она в ужасном расстройстве, как говорят; сама-то я с ней не вижусь. Ее фаворитка госпожа Дуаньи [162] уже начинает впадать в немилость.
154
Жан-Фредерик Фелипо, граф де
155
Шарль-Жан-Батист Флерио, граф де
158
Удрученная разорением зятя, г-жа Каландрини пыталась разъединить супругов Рие, но дочь решительно отказалась последовать ее советам.
159
Отец и сын Виллар-Шандье были офицерами швейцарской гвардии на французской службе, отец – генералом, сын Шарль (1690–1737) – капитаном.
160
161