Он умер ровно 20 лет назад. В воскресенье было прощание, в понедельник похороны. Я написал заметку в «Московские новости», заместитель главного редактора Бандура бросил ее в урну, сказав: «Нас это не интересует». Я вытащил ее из урны, позвонил главному редактору «Аргументов и фактов» Старкову, он вернул готовый номер «АиФ» из типографии, и кусок моего текста (процентов 40) кое-как воткнули в самую многотиражную тогда газету планеты: 22 139 954 экземпляра.
Вот та публикация.
Прощание
В воскресенье в Москве во Дворце молодежи рядом с метро «Фрунзенская» был открыт доступ к телу скончавшегося академика Андрея Дмитриевича Сахарова. В метро радиоголос объявлял: «Станцию “Фрунзенская” поезд проследует без остановки».
Глаз нельзя было оторвать от бесконечной череды измученных холодом людей. Шесть часов на морозе. Вошедшие отряхивали шапки. Две уборщицы непрерывно собирали снег и воду с каменного пола.
Горькие мысли о тех, кто не смог прилететь, о тех, кто не захотел прийти…
И вдруг вопрос: а кто эти – пришедшие? Тут же, у входа на лестнице, я провел самодеятельное социологическое исследование. Вот его результаты.
Задавал два вопроса: год рождения? профессия? Опросил (подряд) 1305 (!) человек. Выяснилось, что родившихся было: до 1929 г. – 15 %, с 1930 до 1939 г. – 30 %, с 1940 до 1949 г. – 25 %, с 1950 до 1959 г. – 14 %, с 1960 до 1969 г. – 12 %, с 1970 г. – 3,5 %. Старше сорока – 70 %. Всего три с половиной процента моложе двадцати. Были родившиеся в 1905, 1908, 1913-м… Тех, кому
крепко за 70, было больше, чем юношества: инженеров – 33 %, научных работников – 23 %, преподавателей – 9 %, студентов – 7 %, врачей – 4 %, рабочих – 2 %, военных – 1,3 %, журналистов – 0,7 %, кооператоров (так называли бизнесменов. – А. М., 2010) –
0,5 %. По малочисленности не названы режиссеры, актеры, архитекторы, библиотекари, переводчики, юристы и др. Поэтому в сумме
нет 100 %. Для верной оценки надо бы сравнить с данными о профессиональном составе населения Москвы. Но и так ясно. Шла немолодая интеллигенция. И было ее немало. Она нарушила планы тех,
кто решил «уложиться с 13:00 до 17:00». В 9 вечера я спросил
входящих: когда встали в очередь? Без четверти три, ответили
голоса. – Сколько прошло? – спросил я в 22:00 у генерала, руководившего охраной порядка. – Нет данных. – А приблизительно? – Тысяч 70. И еще тысяч 10 на улице стоят… Последние прошли около полуночи…На следующий день, в понедельник, люди спускались в метро, чтобы ехать в Лужники на гражданскую панихиду. «Станцию
“Спортивная” поезд проследует без остановки», – объявлял механический голос.
По пустынному Комсомольскому проспекту – ни троллейбусов, ни машин – люди спешили к Лужникам. И, прыгая по ледяным лужам, я вспоминал, как организовывалась «всенародная скорбь» по Суслову, Брежневу, Черненко, как объявлялся национальный траур, подкатывали к учреждениям и заводам комфортабельные автобусы. Невольно думалось и о тех, кто устроил панихиду по Андрею Дмитриевичу на окраине города.
Александр МИНКИН, журналист, г. Москва
В «Аргументах и фактах» от заметки остались факты (цифры), а выводы не уместились.
Уже тогда была очевидна общественная апатия молодняка. Это был год максимальной политической активности. На митинги в Москве выходило полмиллиона (в тысячу раз больше, чем теперь), а молодых было мало. В городе – много, а на митинге – мало.
Посмотрите еще раз на статистику: больше 65 % (две трети!) – инженеры, преподаватели и научные работники. Иных уж нет, а те далече. А тем, кому тогда было двадцать, – теперь сорок. Гражданского сознания у них не прибавилось. Зато прибавилось цинизма и скепсиса: мол, зачем дергаться? – все равно ничего не добьешься. Этот скепсис для человеческого общества как сепсис для человеческого организма – отравляет всё, в том числе голову.
В «АиФ» уместились те, кто пришел. Быть может, еще важнее – кто не пришел, но рассуждения о них напечатаны не были.
Не было никого из гигантской армии чиновников – всех этих бесчисленных паспортисток, ЖЭКов, ведомств, министерств, райжилотделов, собесов, не было партфункционеров – секретарей, помощников, завотделами, замзаворготделами. «Совесть нации? А это что за настойка? На каких ягодах?»[72] Не было милиционеров, кагэбэшников (разве что в штатском, затесались в 2 % рабочих). Те, кто тогда не пришел (сейчас им от 40 до 60), – теперь рулят.
В Лужниках грузовик с гробом медленно ехал по льду среди огромной толпы. Люди пропускали этот катафалк и шли за ним. Но не вплотную. За грузовиком шло крепкое оцепление – полукруг энтузиастов, прочно сцепившихся локтями. За ними – вся толпа. А внутри этого полукруга, никем не толкаемый и не заслоняемый, шел Ельцин. Получалось, что он и есть Россия, которая прощается со своей совестью. В грузовике возле гроба, на лавке у заднего борта, сидела Елена Боннэр, вдова. С немым изумлением она смотрела на главного скорбящего.