Я ждал три месяца. И после долгого одинокого ожидания вынужден был взять свою судьбу в собственные руки.
Думаю провести здесь зиму. Может быть, обоснуюсь здесь надолго. Многое, конечно, зависит от того, распишусь ли я снова.
Не судите меня строго, дорогой Карлос, что бы Вы обо мне ни услышали. Не ради удовольствия приехал я сюда, хотя рад отметить, что оно тут разлито повсюду. Я приехал, чтобы попытаться сполна осуществить то, что заложено в моей душе и натуре. Каждый добивается этого по-своему, и я не исключение. Мои друзья в Англии крайне опечалены. Но они мне добрые друзья и таковыми останутся — по крайней мере, большинство. Надеюсь, и Вы останетесь мне другом. Всегда Ваш
Оскар
180. РЕДЖИНАЛЬДУ ТЕРНЕРУ
Отель «Руаяль дез этранже», Неаполь
[Почтовый штемпель — 23 сентября 1897 г.]
Дорогой мой Реджи! Мы с Бози приехали сюда в понедельник; мы встретились в Эксе и провели день в Генуе.
Многое из того, что ты пишешь, верно, но ты не принял во внимание огромную любовь, которую я питаю к Бози. Я люблю его и любил всегда. Да, он разрушил мою жизнь, но именно это заставляет меня любить его еще больше; и теперь, надеюсь, я смогу создать нечто стоящее. Ведь Бози сам поэт, он на голову выше всех других молодых поэтов Англии, ему великолепно удаются лирические стихи и баллады. Так что я возвращаюсь не к кому-нибудь, а к поэту. И если ты услышишь от людей, что вернуться к Бози было с моей стороны ужасной ошибкой, — прошу тебя, возрази им; скажи, что я люблю его, что он поэт, что, наконец, какой бы ни была моя жизнь с точки зрения этики, она всегда была романической, и мой роман — это Бози. Роман мой, конечно, трагичен, но от этого он не перестает быть романом, и Бози любит меня страстно, любит так, как он никого больше не любит и не полюбит никогда, и без него моя жизнь была бы кошмаром.
Так что крепко стой за нас, Реджи, будь другом.
Я получил очаровательное письмо от Юджина, поблагодари его от моего имени. Всегда твой
Оскар
181. РОБЕРТУ РОССУ{284}
Вилла Джудиче, Позилиппо
Пятница, [8 октября 1897 г.]
Мой дорогой Робби! Большое спасибо тебе за письмо. Смизерс принял мои слова, пожалуй, слишком всерьез. Так не играют: ведь я-то не принял всерьез его советы, хотя он надавал мне их кучу по поводу моих отношений с женой, и все через посредство пишущей машинки. Он замечательный парень и очень хорошо ко мне относится.
Я согласен со многими из твоих замечаний. Поэма страдает двойственностью цели, что отражается на стиле. Реализм сочетается в ней с романтизмом, поэзия — с пропагандой. Я остро это чувствую, но все же в целом считаю вещь интересной; то, что она интересна с более чем одной точки зрения, безусловно, вредит ее художественному совершенству.
В отношении эпитетов я признаю, что есть перебор по части «страшного» и «ужасного». Беда в том, что в тюрьме все бесформенно и лишено четких очертаний. К примеру, помещение, где вешают смертников, представляет собой маленькую постройку со стеклянной крышей вроде ателье фотографа на пляже в Маргейте. Полтора года именно так я и думал — что там фотографируют заключенных. Какой эпитет сюда подходит? Я назвал это строение жутким, потому что именно таким оно стало для меня, когда я узнал его назначение. А так — это деревянная постройка со стеклянной крышей, продолговатая и узкая.
Камера, опять же, может быть описана только психологически, по воздействию своему на человеческую душу; а о ней самой можно только сказать, что она выбелена и тускло освещена. Она лишена очертаний, лишена собственного содержания. С точки зрения формы и цвета она не существует вовсе.
По сути дела, художественно описать тюрьму не легче, чем, скажем, нужник. Взявшись за описание последнего в стихах или прозе, мы сможем сказать только, есть там бумага или нет, чисто там или грязно — и все; ужас тюрьмы в том и состоит, что, будучи сама по себе чрезвычайно примитивной и банальной, она действует на человека столь разрушительно и мерзко.
В свое время к поэме проявил большой интерес «Мьюзишен»; тогда я им отказал, но теперь, думаю, мне подойдет любая английская газета. Если «Мьюзишен» предложит фунтов 50, будет прекрасно. Хотя, конечно, я предпочел бы «Санди сан» или «Рейнолдс». Если ее возьмет «Сатердей», тоже хорошо. Сам предлагать я не буду, но вот Смизерс мог бы.
284
О том, что он начал «писать нечто такое, что должно получиться неплохо», Уайльд впервые упоминает в письме Россу от 31 мая 1897 года, написанном в Берневале (имея в виду «Балладу Редингской тюрьмы»). Первое издание «Баллады», тиражом восемьсот экземпляров плюс тридцать нумерованных, напечатанных на японской веленевой бумаге, вышло 13 февраля 1898 года.