Рад сообщить тебе, что милый наш Оскар выглядел спокойным и полным достоинства, как при выходе из тюрьмы, и обмытое тело не производило отталкивающего впечатления. На шее у него были освященные четки, которые ты мне дал, грудь украшала францисканская медаль от одной из монахинь, рядом лежали цветы, принесенные мной и неким не назвавшим себя другом, который сказал, что представляет детей Оскара, хотя не думаю, что они знают о смерти отца. Разумеется, были принесены обычные в таких случаях распятие, свечи и святая вода.
Геслинг посоветовал мне не мешкая положить останки в гроб, поскольку разложение должно было начаться очень быстро, и в полдевятого вечера пришли завинчивать крышку. По моей просьбе Морис Гилберт попытался сфотографировать Оскара, но неудачно — вспышка не сработала. Когда уже готовились закрывать крышку, пришел Анри Даврэ. Он показался мне очень милым и добрым человеком. На следующий день, в воскресенье, приехал Альфред Дуглас, приходили также разные незнакомые мне люди. В большинстве своем это, вероятно, были журналисты. Похоронная процессия начала свой путь в понедельник в 9 часов утра. Мы прошли за катафалком от отеля до церкви Сен-Жермен-де-Пре — мы с Альфредом Дугласом и Реджи Тернером, хозяин отеля Дюпуарье, брат милосердия Анри, гостиничный слуга Жюль, Аньон и Морис Гилберт, а также два человека, которых я не знаю. После обедни без пения, отслуженной одним из vicaires[95] у малого алтаря позади главного престола, отец Катберт прочитал часть заупокойной службы. В «Сюисс» потом написали, что присутствовало пятьдесят шесть человек; было пять женщин в глубоком трауре; я заказал только три экипажа и не рассылал официальных извещений, желая, чтобы похороны прошли без суеты. В первый экипаж сели Катберт и псаломщик, во второй — Альфред Дуглас, Тернер, хозяин отеля и я, в третий — госпожа Меррил, Поль Фор, Анри Даврэ и Сарлюи; за нами следовал еще один экипаж, в котором сидели незнакомые мне люди. Дорога заняла полтора часа; похоронили его в Баньо на временном участке, который я нанял на свое имя. Когда будет возможность, я куплю землю в другом месте, скажем, на Пер-Лашез. Я еще точно не решил, как лучше сделать и какой будет памятник. В общей сложности было двадцать четыре венка, частью присланных анонимно. Хозяин отеля украсил гроб трогательным изделием из бисера с надписью: «À mon locataire»[96], другой подобный венок поступил от «service de l'hôtel»[97]; остальные двадцать два были, конечно, из живых цветов. Принесли или прислали венки Альфред Дуглас, Мор Эйди, Реджинальд Тернер, мисс Шустер, Артур Клифтон, «Меркюр де Франс», Льюис Уилкинсон, Гарольд Меллор, господин и госпожа Тешейра де Маттуш, Морис Гилберт и доктор Таккер. В головах я положил лавровый венок с надписью: «В знак преклонения перед трудом и талантом литератора». Я вплел в венок имена тех, кто проявил к нему доброту во время его заключения и после него: «Артур Хамфриз, Макс Бирбом, Артур Клифтон, Риккетс, Шеннон, Кондер, Ротенстайн, Дэл Янг, миссис Леверсон, Мор Эйди, Альфред Дуглас, Реджинальд Тернер, Фрэнк Харрис, Льюис Уилкинсон, Меллор, мисс Шустер, Роуленд Стронг»; по просьбе одного из друзей Оскара, который назвался К. Б., я добавил его инициалы.
Я не могу спокойно говорить о широте души, человечности и щедрости, проявленных хозяином отеля «Эльзас» господином Дюпуарье. Перед самым моим отъездом Оскар сказал мне, что должен ему более 190 фунтов. С того дня, как Оскар слег, Дюпуарье ни разу об этом не заговаривал. Мой разговор с ним на эту тему состоялся только после смерти Оскара, и начал его я. Когда Оскара оперировали, Дюпуарье был рядом с ним, и каждое утро он лично о нем заботился. Он платил из своего кармана за многое, как необходимое, так и излишнее, о чем просили Оскар или его врач. Надеюсь… или… в конце концов заплатят ему остаток долга. Доктору Таккеру также причитается немалая сумма. Он был чрезвычайно добр и внимателен, хотя, по-моему, совершенно неверно судил о болезни Оскара.
Во многих отношениях Реджи Тернеру досталось больше всех — на него обрушилась вся пугающая неопределенность, вся тяжкая ответственность, размеров которой он не мог заранее предвидеть. Те, кто любил Оскара, должны радоваться, что в последние дни, когда он еще не лишился дара речи и мог чувствовать чужую доброту и заботу, рядом с ним был такой человек, как Реджи.
_________________
Впоследствии на могиле в Баньо установили плоское каменное надгробие со словами из двадцать девятой главы Книги Иова: Verbis meis addere nihil audebant et super illos stillabat eloquium meum[98].