Согласен, мы тут не живем, а прозябаем; вот если бы я жил в комнате с каким-нибудь разумным человеком, тогда здесь можно было бы прекрасно работать и сделать много хорошего; действительно благодатная должность; правда, с такими не вполне внушающими доверия ловкачами много не сделаешь, однако не стоит быть чересчур взыскательным. Как-то я нашел тут внутри одного шкафа огромную, полную макарон кастрюлю; сначала я решил было послать их домой, но остальные воспротивились моему намерению, и теперь мы каждый вечер варим эти макароны и едим с сахаром; ты будешь смеяться, но эта каша — потрясающая вкуснятина, во время еды я всегда вспоминаю сказку о сладкой каше; отлично, уверяю тебя, просто великолепно, самое же прекрасное в том, что у нас теперь есть газовая плитка для готовки, которую мы тут обнаружили, вечером мы всегда можем себе что-нибудь пожарить; более идеальных условий вообще придумать нельзя: в нашем распоряжении целый дом — кухня, канцелярия, спальня, нет только подходящих людей…
В человеческой жизни вообще не бывает иной возможности поддерживать себя, кроме как верой в Бога; я просто не могу понять людей, не верящих в Него, видимо, это сумасшедшие; как можно вынести столь жалкое существование без веры в Бога…
Я вернулся (из отпуска) в свою роту, которая в очередной раз была передислоцирована, теперь уже к морю, на чудесное побережье; но прежде мне все давалось значительно легче, хотя время было трудное, и мы вообще не знали ни минуты покоя, и точно так же приходится теперь здесь солдатам; в другой дивизии мне все-таки нравилось больше; тут царит атмосфера какой-то боязни и неопределенности, тщеславия и мелочности…
Здесь все необычайно нервные и озабоченные тем, как бы чего не случилось; в прежней части, в других ротах, нами командовали ротные командиры, они были упрямее, в хорошем смысле упрямее, некоторых солдат, а здесь, здесь все постоянно дрожат. Но ради возможности остаться тут на зиму придется кое с чем смириться.
Солдат — самое несчастное создание на свете, по крайней мере ныне; хотя на него ложатся основные тяготы, с ним обходятся хуже некуда, его постоянно шпыняют и обманывают; если посмотреть, как ведут себя здесь представители организации Тодт[89], можно просто впасть в отчаяние. Наши солдаты живут в тесноте, по тридцать человек в одном доме, в старых грязных комнатах, спят на плохих кроватях; они не знают покоя ни днем ни ночью, тогда как господа из «Тодта» размещены по частным квартирам или занимают целую гостиницу для девяти-десяти человек, естественно, за счет французской стороны; становится действительно грустно от сознания того, сколь мало ценят солдата, а ведь по нему всегда и везде судят о всех; население ненавидит тунеядствующее «тодтовское» отродье вместе с их проститутками; просто возмутительно, как эти свиньи важничают, как преподносят себя, они действуют тут под великим девизом «Германия превыше всего», вот что самое обидное, можешь представить себе, какое впечатление они производят на население, на тех, кто понимает что к чему; ленивые, зажравшиеся, тщеславные и глупые, несказанно глупые эти парни. Большинство фламандцев, обслуживающих «Тодт», очень милые, приятные, скромные люди, по-настоящему симпатичные; мне необычайно нравится, когда кто-нибудь из них приходит к нам и я слышу ни с чем не сравнимые нидерландские гортанные звуки; в таких случаях мне всегда вспоминается Антверпен, изумительный город, в котором я неоднократно бывал по долгу службы. Нередко я задаюсь мыслью, не лучше ли, чем в самом рейхе, в этих, когда-то отколовшихся от Германии землях сохранились благородные черты исконно немецкого нрава; то же самое можно сказать и о спокойном и сдержанном характере большинства судетских немцев, поведение этих, теперь уже не германских немцев поистине благотворно сказывается на остальных, являя полную противоположность циничному эгоизму немцев рейха; я люблю фламандцев, очень люблю, это мои особенные друзья, не похожие на других; один из них, садовник, горбун, сделал нам роскошный венок к Адвенту[90], очень симпатичный парень, совсем еще молодой; да я просто счастлив, что хоть эти люди есть здесь; с французами я тоже неоднократно имел дело; все это люди особого сорта, к ним, как к «трудным дамам», нелегко найти подход; у них свое настроение, свой характер, капризы, с которыми необходимо считаться; если, например, мне нужен слесарь для каких-то ремонтных работ, то сначала я всегда два раза захожу к нему, и оба напрасно, это уже закон; когда же я его все-таки уломаю и он назначает мне rendez-vous, я должен для начала выпить с ним вина, и упаси Бог произнести при этом хоть слово о самой работе; за вторым стаканом мне дозволяется осторожненько, слегка намекнуть, не сможет ли он, в порядке исключения, выполнить для нас одну ремонтную работу; первые дни я был настолько глуп, что приходил к нему сразу с пятью или шестью заказами, и это была возмутительная бестактность с моей стороны, величайшая в мире бестактность. Но в конце концов я сработался с ним; а вот Шрайнер совсем другой — спокойный приятный мужчина, немного робкий, по горло сытый войной, тоже недоверчивый, для начала его надо немного взбодрить, затем осторожно приласкать, как юную девицу…