И какая-то часть меня очень хочет вновь почувствовать дрожь по всему телу, ощутить, как земля вздрагивает и ускользает из-под ног, и все остальное, что происходило со мной прежде, но в данный момент Бей-Ридж выглядит крепким, надежным и решительно реальным.
Пару минут я вожусь с ключами, пытаясь отпереть ворота, еще минуту стою у распахнутой зеленой двери с облупившейся, вздувшейся краской. Я смотрю вверх, окидывая взглядом массивное тело здания, и меня захлестывает ужас. Нет, я вовсе не боюсь увидеть Рисс, я очень-очень хочу этого. И дело даже не в том, что всякий раз, когда я оказываюсь в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, он оставляет на мне крошечный шрам, откусывает от меня кусочек меня самой. Все дело в том, что здесь произошло, в тот черный час, который наступил через четыре дня после этого тридцать лет назад. Тот самый час, который превратил этот вполне счастливый дом в мрачные рассыпающиеся руины. Все мгновения времени могут одновременно проплывать мимо с двух сторон, но этот момент кажется мне застывшим, моей черной звездой, черной дырой, засасывающей все, что имеет наглость подобраться достаточно близко, разрушает все, с чем сталкивается. Я чувствую это. Чувствую, как этот момент повторяется снова и снова, и каждый раз черная плесень взбирается по стенам этого дома чуть выше, тени становятся глубже, а трещины — шире.
Я неосознанно делаю шаг назад. Ловлю себя на том, что пячусь и вжимаюсь спиной в забор. Мои пятки упираются в него, грубая поверхность впивается в кожу сквозь футболку. Я не хочу возвращаться сюда теперь, когда он выглядит так, я боюсь. Я хочу вернуться в тот дом, счастливый, где были смех, музыка и календари с Элвисом Пресли, — до того, как в него закрался этот тлетворный мрак. Мне нужно найти способ вернуться туда и все изменить.
Но просто стоя и пялясь на дверь, я этого не сделаю.
Просто торчать здесь тоже недостаточно. Должен быть способ вытянуть из временно`го потока нить, заарканить то, прошедшее лето и втащить его в настоящее.
Я бездумно начинаю напевать себе под нос. Сначала это просто бормотание, но с каждым мгновением оно становится все мелодичнее. Я пою «Love Train»[8] — да, это то, что нужно, одна из любимейших маминых песен, та, которая наверняка могла поднять ее из кресла или оторвать от камеры и заставить пуститься в пляс — чаще всего со мной и Горошинкой в придачу. Закрыв глаза, я напряженно прислушиваюсь к этому воспоминанию, чужому, но все же я, пока неподвижна и бесшумна, слышу эту песню. Притопываю ногой и думаю о маме, о том, какой она была в те редкие солнечные минуты, когда нечто нежно ею любимое вытаскивало ее из раковины, почти буквально. Или как мы с Горошинкой кружились вокруг нее, точно две луны, купаясь в теплых лучах ее радости.
В то время как я пою и представляю ее, в моей голове начинают звучать голоса из группы, и на меня как будто опускается огромная тяжесть. Она проходит сквозь меня, с головы до ног. Такое чувство, что еще немного — и я рухну под ее весом. Я делаю шаг вперед и чувствую, как мое тело прибивает обратно к забору. И я уже жду удара, но его не происходит, потому что забора больше нет.
Я падаю прямо на дорогу. Машина резко сворачивает, сигналит и проносится мимо меня. Я выползаю снова на тротуар и жду, пока мир вокруг перестанет раскачиваться. У меня во рту привкус крови.
— Ты в порядке? — Это та самая кудрявая девчонка, которую я встретила на вечеринке Рисс. Мишель, юная и румяная. Получилось. — Эй?
— Да, я не знаю, что случилось. Споткнулась, кажется, — говорю я. По улице проносится звук песни «O’Jays», и я оборачиваюсь ему вслед.
— Идем. — Мишель подхватывает меня под руку. — Мистера Люпо нет, мы хотим включать радио погромче и повеселиться, пока есть возможность. Только девочки.
— Если только я не помешаю. — Не знаю, почему я говорю это, что я буду делать, если она внезапно решит, что я навязываюсь, и передумает?
— Не-а, идем! Рисс надеялась, что мы еще разок потусим с тобой.
Мой желудок нервно сжимается, у меня такое чувство, будто это мой первый день в школе. Буду ли я по-прежнему нравиться ей?