Когда мы поженились, дедушка поручил твоему отцу вести хозяйство, и он с большим рвением и любовью принялся за это дело. В Отраде было тысяча пятьсот десятин земли. В другом имении, принадлежащем твоей бабушке, Александрии, в тридцати верстах от нас, было три тысячи десятин земли. Здесь местность была ровная, чудный чернозем, и имение давало хороший доход. В Отраде же особенно хорошо все росло только по долинам. Помню один год, когда посеянная рожь выросла высокая, выше моего Миши, который был огромного роста, и я даже сняла его фотографию среди колосьев, но она не сохранилась.
В Отраде мы провели лето первого года, а осенью поехали в Петербург, где нам наняли квартиру, очень хорошую, но к сожалению холодную. На солнечную сторону выходил только коридор, а окна были матового стекла и не открывающиеся. Оказывается, дом этот принадлежал женскому Мариинскому институту. На мои просьбы к начальнице переделать эти окна на открывающиеся, и чтобы были они обыкновенного стекла, мне начальница института подчеркнуто сказала: «Вы никогда не были институткой?» – «Нет» – «А я была!» Я хотела ответить; «С чем вас и поздравляю», но удержалась; она была тоже Голицына, дальняя родственница твоей бабушки. Вероятно, она намекала на то, что через эти открывающиеся окна можно начать какую-нибудь тайную переписку с институтками.
В этой квартире родились наши близнецы Мария и Анна. Никто не ожидал, что это будут близнецы, и твоя бабушка Родзянко все уговаривала меня побольше гулять, что мне было очень трудно. Я пересиливала себя и, думаю, потому они родились на три недели до срока – 20 января 1909 года. Меня показывали знаменитому в то время доктору Феноменову. Но он не нащупал близнецов, а когда его ассистент сказал, что у нас родились близнецы, он не поверил и сказал: «Петя, ты врешь!»
Миша и Эльвета Родзянко держат своих новорожденных близняшек Марию (Ма) и Анну (Ань). 1909
Следующее лето мы не поехали на юг, а провели его в Новгородском лесном имении «Топорок».[7] Там был лесопильный завод. Лесной материал сплавляли в Петербург и дальше в Англию в лесную контору Стевени. Родители твоего отца поехали лечиться заграницу, и управлять этим имением опять поручили моему Мишеньке[8]. Лес был смешанный, лиственный и хвойный, очень красивый. У дома, рядом с заводом, был так называемый «заповедный участок», который не рубили. Там росли огромные елки и сосны. Дом стоял на высоком берегу реки Мсты, при впадении в нее речки Перетны. У дома были цветы. Запомнила я крупный душистый горошек. Он цвел все лето, так как оно было холодное, и беспрерывно шли дожди. Мы смеясь говорили, что дождь идет сорок дней и сорок ночей, как при всемирном потопе. От этой сырости у меня впервые заболели ноги, чем я впоследствии страдала всю жизнь, а мне теперь уже 85 лет. На высоком поле за садом, где река Мста делает поворот перед впадением в нее речки Перетны, твой дедушка мечтал построить церковь и показывал нам это место. Упоминаю об этом, потому что может быть кому-нибудь из вас удастся осуществить его мечты. Церковь должна была быть высокая, чтобы на купола и кресты ее могли перекреститься люди не только с проплывающих высоких барж, но и с низких плотов.[9]
Осенью мы вернулись в Отраду и, почти беспрерывно живя там, только изредка наезжая в Топорок и Одессу к моим родителям, провели там спокойные и счастливые годы. В Отраде родились дети: Ольга, ты Владимир, и Елизавета, которая была необычайно спокойная, так что старая няня говорила про нее низким голосом: «Ты моя драгоценная!» Ее мы думали называть уменьшительным Эльвета, как звали меня, но она сама себя назвала «Ценка», от слова «драгоценная», так за ней это прозвище и сохранилось на всю ее жизнь.
Мы жили очень весело и дружно. Помню, когда родители приезжали в Отраду, Мишин отец все подтрунивал над нами и спрашивал: «Когда же будет первая семейная сцена?» А ее все не было. Впрочем нет: что-то вроде семейной сцены произошло. Это случилось, когда Миша вздумал меня дразнить и сказал: «Собственно говоря, жена – это старшая прислуга в доме». Я возмутилась не столько за себя, как за приниженное положение женщины вообще и, представьте, запустила в него книгой. Конечно, ссоры из-за этого не произошло, а слова его оказались пророческими. Когда мы бежали из России в Югославию, я одно время, после смерти няни, не только оказалась старшей, но и вообще единственной прислугой в нашем доме. Помню, когда няня скончалась (а она добрая не только смотрела за детьми, но и во всем мне помогала), я в течение двух лет привыкала стелить постели. И каждый раз я ощущала отсутствие няни, принуждая себя это делать.
9
В Топорке в настоящее время стоит маленькая деревянная церковь, построенная в конце девяностых при помощи сына автора Олега Родзянко (1923—2013), но увы, не на том высоком берегу.