Поскольку Джеймс был ударником, у него имелась машина – весьма потрепанный микроавтобус, который можно спокойно бросить с открытой дверью, ключом зажигания в замке и запиской на лобовом стекле «бери кто хочешь». А через некоторое время вернуться и обнаружить его на месте. Я помогал Джеймсу выгружать ударную установку, и он сообщил, что специально ездит на такой машине.
– Я из Глазго, – заявил он, – и хрен-то там всякие лондонцы будут учить меня личной безопасности.
Нам пришлось сделать еще три ходки туда-обратно, пока перетаскали все инструменты. Как раз в это время в школах закончились уроки, и у подъезда скоро собралась толпа «типа крутых хулиганов». В Глазго хулиганы, несомненно, круче и гораздо старше, потому что на этих Джеймс не обратил ни малейшего внимания. В отличие от Дениэла и Макса, которым явно стало не по себе. Никто не способен на столь враждебное любопытство, какое выказывают тринадцатилетние подростки, забив на домашнее задание и слоняясь по улице. Одна тощая девчонка-метиска, склонив голову набок, спросила:
– Вы че, музыканты?
– А разве не видно? – спросил я.
– Что играете? – спросила она. Компания подружек захихикала, словно по сигналу. Я учился в школе вместе с их старшими братьями и сестрами. Они меня отлично знали и все равно не стеснялись задираться.
– Джаз, – ответил я. – Вам не понравится.
– Ясно. А какой – свинг, латиноамериканский или, может, фьюжн?
Свита снова принялась хихикать и показывать на нас пальцами. Я сердито зыркнул на девчонку – та словно бы и не заметила.
– А мы джаз проходили по музыке, в прошлой четверти, – сообщила она.
– Спорим, твоя мама тебя уже обыскалась?
– Неа, – ответила она, – а можно нам послушать?
– Нельзя.
– Мы будем тихо сидеть.
– Нет, не будете.
– Откуда ты знаешь?
– Я вижу будущее, – сказал я.
– Не может быть.
– Почему это?
– Потому что это нарушило бы перчинно-следовые связи, – сказала она.
– Кто-то пересмотрел «Доктора Кто», – заметил Джеймс.
– Причинно-следственные, – поправил я.
– Одна фигня. Ну, пожалуйста!
Я разрешил, и они сидели тихо целых две минуты (дольше, чем я ожидал), пока музыканты играли Airegin[123].
– Ой, это твой папа? – спросила она, когда отец явился. – Я и не знала, что он музыкант.
Очень непривычно было видеть папу за клавишами, в окружении других музыкантов. Я никогда не был на его концертах, но помнил множество черно-белых фотографий, на которых он с трубой. В подражание Майлзу Дэвису он старался держать ее как оружие, как винтовку в парадной стойке. Но и на клавишах играл хорошо, даже мне это было очевидно. И все равно почему-то казалось, что это «не его» инструмент.
Эта мысль не давала мне покоя, даже когда они закончили, но я никак не мог понять, в чем тут дело.
После сыгровки я решил, что мы все дружно отправимся в «Ананас» на Левертон-стрит и пропустим по кружечке, но мама пригласила всех к нам домой.
На лестнице меня тормознула та самая языкастая девчонка, которая напросилась послушать, – правда, уже без подружек.
– Говорят, ты умеешь колдовать, – сказала она.
– Кто говорит?
– У меня свои источники, – ответила она. – Так это правда?
– Да, – кивнул я. Если хотите, чтобы ребенок заткнулся, лучше сказать ему правду, нежели треснуть по уху. И тогда вас никто не обвинит в причинении вреда несовершеннолетнему.
– Я умею колдовать. И дальше что?
– По-настоящему? – уточнила она. – Без фокусов и вот этого всего?
– По-настоящему.
– Научи меня.
– Давай так, – сказал я. – Ты сдаешь выпускной экзамен по латыни, и я начинаю тебя учить.
– Идет, – сказала она и протянула руку.
Я пожал ее – ладошка была маленькая и сухая.
– Поклянись жизнью матери, – потребовала она.
Я замялся, и девица стиснула мою ладонь что было силы.
– А ну давай! Жизнью матери.
– Я никогда не клянусь жизнью матери, – ответил я.
123
Airegin – классическая джазовая композиция, написанная в 1954 году американским саксофонистом Сони Роллинзом. Ее название – слово «Нигерия», написанное наоборот.