Был конец сентября, и к семи часам сумерки уже совсем сгустились. Но в разрыве между тучами неожиданно проглянуло заходящее солнце, и его последние лучи окрасили кирпичный верх шлюза в теплый оранжевый цвет. Я увидел Симону: она сошла с Чок-Фарм-роуд и, радостно помахав мне рукой, направилась к нам. На ней были туфли на шпильке и с открытыми мысами – моя мама периодически покупает такие, но никогда не надевает. Симона явно решила, что это будет вечер в стиле восьмидесятых: волосы она убрала под широкополую шляпу, а жакет, надетый поверх прозрачного топа, застегнула на все пуговицы.
Я повернулся к маме:
– Мам, познакомься, это Симона.
Мама ничего не сказала – я, по правде говоря, ожидал какой-то другой реакции. А потом она вдруг сжала кулаки и бросилась вперед.
– А ну пошла отсюда, сука! – заорала она.
Симона резко остановилась, бросила ошарашенный взгляд на летящую к ней маму, затем на меня. Не успел я сделать и шага, как мама уже подскочила к ней и отвесила такую пощечину, что Симону аж назад качнуло.
– Убирайся! – крикнула мама.
Симона отступила на пару шагов назад, прикрывая бледной ладонью щеку, по которой уже расползалось красное пятно. Лицо ее выражало шок и возмущение. Я бросился к ней, но опять не успел: мама ухватила ее левой рукой за волосы, а правой вцепилась в воротник жакета. Симона кричала и билась, пытаясь вырваться, а мама ногтями рвала ее прозрачный топ.
Маму нельзя бить, даже если она внезапно принимается лупить вашу подружку. Нельзя зафиксировать захватом, бросить на пол, заломить руки – в общем, нельзя использовать ни один из приемов, которыми нас учили усмирять буйных нарушителей порядка. В итоге я просто ухватил ее за запястья и рявкнул прямо в ухо:
– Прекрати!
Она отпустила Симону – та сразу же поспешила отойти подальше и резко повернулась ко мне.
– Ты что творишь? – гневно спросила мама, яростно вырвалась и ударила меня наотмашь по лицу. – Что творишь, я спрашиваю?
– Я?! Это ты что вытворяешь, черт побери?
За это я получил новую затрещину, но в отличие от первой она была послабее, для проформы, так что в ушах у меня на сей раз не зазвенело.
– Как ты посмел притащить сюда эту ведьму?
Я оглянулся, но Симона к этому моменту успела благоразумно смыться.
– Да объясни же, в чем дело? – потребовал я.
Она отрывисто сказала что-то на сьерра-леонском диалекте, я таких слов раньше точно от нее не слышал. Потом расправила плечи и сплюнула на землю.
– Держись от нее подальше, – сказала она. – Это ведьма. Она преследовала твоего отца, а теперь липнет к тебе.
– То есть как – моего отца? – переспросил я. – Папу? В каком смысле?
Мама бросила на меня уничижительный взгляд. Так она смотрела всегда, когда я просил объяснить нечто, на ее взгляд, абсолютно элементарное. Теперь, когда Симоны рядом не было, она вроде начала успокаиваться.
– Она преследовала твоего отца, когда мы с ним встретились.
– Где встретились?
– Когда познакомились, – раздельно произнесла она. – До твоего рождения.
– Мам, послушай, – сказал я, – Симона моя ровесница. Она никак не могла застать время вашего с папой знакомства.
– Вот об этом я тебе и твержу, – сухо бросила мама. – Она – злая ведьма.
12. Это ничего не значит[152]
Она сидела на тротуаре рядом со входом в салон пирсинга около «КиЭфСи». Должно быть, заметила меня издали, потому что резко поднялась, постояла несколько секунд, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Но на таких каблуках не побегаешь, я без труда догнал ее и окликнул по имени.
– Не смотри на меня, – сказала она.
– Не могу.
Она остановилась. Я сразу же обнял ее, прижал к себе. Она тоже меня обняла, спрятала лицо на моей груди. Всхлипнула, потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.
– Что это такое было? – спросила она.
– Моя мама, – сказал я, – иногда бывает слишком раздражительной.
Слегка отстранившись, Симона взглянула мне в глаза:
– Но она сказала… Не понимаю, как ей могло прийти в голову, что я… в чем она меня обвиняет?
– Она принимает антидепрессанты, – сказал я.
– Не поняла, – сказала Симона, – а зачем?
– Она не вполне здорова.
– Ты хочешь сказать, она сумасшедшая?
Я сделал скорбное лицо.
– О, – прерывисто вздохнула Симона, – бедняжка! И бедный ты! Нам, наверно, не стоит возвращаться.
152
It Don't Mean a Thing («Это ничего не значит») – песня, написанная в 1931 году Дюком Эллингтоном на слова Ирвинга Миллса. Впоследствии стала классикой джаза.