У отца отросли брови, которые прежде всегда были спалены жаром хлебной печи, сошли мозоли, с детства покрывавшие руки, ладони стали мягкие. Хлум смотрел на свои руки, они были словно чужие. И все-таки это были его руки, они выпекли столько хлебов, что ими можно было бы завалить целое поле.
Хлум отпустил бороду, лицо его изменилось.
Он стал похож на одного из тех нищих, что сидят на ступеньках храмов во всех городах и местечках, куда ни пойди — на север, на юг, на восток, на запад.
Хлум скучал по работе и огню, его тянуло к пылающей хлебной печи.
Огонь!
— Так много мне еще хотелось узнать! — вздыхал он. — Так много в жизни интересного. Вот, например, я думаю о Пецинове[56]. Когда я был мальчишкой, там, где сейчас усадьба, стояли старые стены, — видно, остатки крепости. Мы, ребятишки, часто забирались туда. Теперь этих развалин давно уже нет, их разобрали... Но не они меня интересуют, сынок. Хотел бы я знать, что было в этой старой крепости. Там, говорят, несколько раз в год сходились какие-то люди и плакали. В нашей деревне о них сохранилась легенда. Но откуда мне было знать, если я ничего о них не читал? Они, наверное, оплакивали свою несчастную жизнь. Нам всем живется не так, как хотелось бы, ведь верно? Но говорят, что все-таки эти люди, расходясь, пели песни и лица у них были радостные-радостные. Габсбурги велели хватать их и сажать в тюрьму за то, что они не были католиками. А они убегали, скрывались от солдат и полицейских. Когда их ловили, беглецы не сопротивлялись, в тюрьме они пели и не падали духом. Почему человек может смеяться и сквозь слезы? И в муках, и даже перед смертью? Откуда такая внутренняя сила? Как получается, что человек с улыбкой встречает смерть? А я ее боюсь. Почему? Ведь я немало пожил! — Хлум замолчал. — Да, уже пожил на свете. И все еще хочется многое увидеть и узнать! — вздохнул больной пекарь и попросил гына поправить ему подушку.
О пециновской усадьбе Хлум вспоминал довольно часто, хотя сам никогда там не жил. Он словно бы рылся в далеких и смутных воспоминаниях, которые хранил его род. Говорят, в годы мора и голода, после каких-то бунтов, туда, в пециновскую усадьбу пришел прапрадед Хлума. Имя его было Иржик, а фамилии своей он не называл, — видно, скрывался. В усадьбе его наняли молотить хлеб, а его сыновья, когда выросли, стали работать в Лештенских лесах — жгли уголь.
— Вот видишь, Петр, наши предки всегда работали хлебом и огнем... Без огня не было бы и хлеба. Огонь — это жизнь. Разве была бы на земле жизнь, не будь солнца? Огонь дает жизнь, он вспыхивает и пылает, как солнце, а ветер разносит его во все концы земли. Без огня и труда не мог бы жить человек.
— Этот Иржик наверняка был бунтарь. Его преследовали, потому он и не называл своей фамилии. Он скрывался от господ, от габсбургских солдат и от церкви. Габсбурги и римско-католическая церковь, печально прославились в Европе, особенно у нас, после Белой Горы, они готовы были утопить чехов в крови. Они взяли нас за горло, втоптали в грязь, превратили в своих холопов, нас, хозяев Чехии, Моравии и Силезии! Где-то в библии сказано, что человек может быть грешен уже одними своими помыслами. А церковники, прислужники кровожадных Габсбургов, сделали из этого закон: мол, не смей мыслить, знай гни спину на господ. Работай, слушайся и не думай. Будь не человеком, а рабочим тяглом. Но мы еще с ними рассчитаемся. Ты, наверное, до этого доживешь, а если не ты, так твои дети. Им не придется прятаться от господ, им не будет грозить виселица или пуля, как твоему прапрадеду Иржику. Наоборот, Габсбурги, духовенство, весь этот высокородный сброд будет бояться их.
— Милый мой сын, — сказал однажды Петру отец. — Чую я — не встать мне уже с постели, не стоять больше у печи.
Петр заплакал и поцеловал исхудавшую руку отца, а тот растроганно погладил его по густым волосам.
— Не плачь, слезами беде не поможешь. Лучше послушай, что я тебе еще скажу.
И отец, подчас замолкая, потому что речь его утомляла, стал рассказывать разные случаи из жизни.
— Вспоминаю я всю свою жизнь и вижу, что всегда мечтал о каком-то ином мире, лучшем, справедливом, где все люди были бы равны; всем бы хорошо жилось. Свобода, равенство и братство... — Небесно-голубыми глазами он поглядел на сына. — Будущая жизнь всегда представлялась мне, как братская жизнь. Я верю, что такая жизнь настанет...
— Я тоже верю, — сказал Петр.
— Жаль, не суждено мне, мальчик, видеть тебя взрослым мужчиной. Очень жалко. Но, кем бы ты ни стал, всегда оставайся честным человеком. Если все люди будут честны, то и этот новый мир — не за горами.
— Честный человек — это тот, кто всегда поступает, как ему подсказывает совесть, верно, отец?
56
Пецинов — городок в Юго-Восточной Чехии, где в конце XV в. возникла одна из сект протестантского движения, последователей гуситов.