С грохотом, похожим на стрельбу, поднялась железная ставня, открыв вход в дом, над которым сияла вывеска с золотыми буквами:
Промелькнули младшие школьники, потом старшие, и снова воцарилась тишина, только звонкое солнце стучалось в тротуар. В мясных лавках затихали пересуды городских сплетниц, статуя св. Флориана все тем же безнадежным взглядом смотрела из кустов черемухи близ пиаристского храма.
На улице оставался только Гольдман, его плутоватая физиономия с бакенбардами то и дело заволакивалась облачками дыма из пенковой трубки.
Часы на ратуше пробили девять, словно отковырнули корочку с хлеба, начав новый день.
Клара Фассати проснулась в десять, как и многие обитатели Ранькова, этого богоугодного захолустья. Клара потянулась и громко зевнула. Хотела было встать, но не смогла осилить лень.
В дверь постучали.
Клара не отзывалась.
— Кларинка, девочка, вставай! — послышался голос отца.
— Да, да, я уже встала. Доброе утро, папа!
— Раз, два! — Клара отбросила одеяло, — три! — Она раздвинула занавески, распахнула окно и впустила в комнату холодный воздух и густые ароматы старого сада, которому была добрая сотня лет.
прощебетала Клара и высунулась из окна.
— Сестричка уже встать изволили, в этакую-то рань! — воскликнул Кларин брат, Виктор, кативший бочку из погреба. Он был в фартуке и, стоя под окном, руки в боки, насмешливо спросил сладким голосом:
— А где была вчера наша стрекозочка?
В ответ раздался негромкий Кларин смех, словно плеск дождя.
Даже когда она бывала в наилучшем расположении духа, ей не хотелось долго разговаривать с Виктором, непутевым братцем, который растранжирил свою долю хозяйства и стал для семьи обузой. Если бы он с песней на устах скитался в дальних краях и вернулся с деньгами, это бы еще куда ни шло. Так нет, он день-деньской просиживал в трактирах, пил с мужичьем, со всяким, кто подвернется под руку, не стремился водить компанию с теми, кто ровня семье Фассати, и не раз находил пристанище в придорожной канаве.
— Виктор, Виктор, позор моего рода! — корил его отец.
И надо же, этот парень с такими дурными привычками и невоздержанный на слово был его старшим сыном, его наследником! Какой пагубный пример! Слава богу, есть еще Рудольф, тот заботится обо всем.
Мать умерла давно и покоилась на кладбище св. Николая, в пышном склепе Фассати. Клара тогда только еще пошла в школу, она была маминой любимицей. После смерти матери за воспитание дочки взялся отец, и не было более балованного ребенка, чем Клара. Еще и сейчас, когда ей уже двадцать два, папаше хотелось бы сажать ее на колени, для него она все еще была девчушкой, ангелочком.
— Доченька, Кларинка, вставай! — Папаша долго ходил у ее двери, наконец решился постучать. — Вставай, приходи в кухню, пора!
Из окна комнаты виднелись Позовские леса. За низкими крышами раньковских домиков, за зелеными полями они тянулись синей полосой, похожей на пролитые чернила.
Клара отошла от окна, вздохнула, потом умылась, и ей стало весело. Вспомнился землемер Схованек, его светлые глаза, вчерашний веселый вечер. Но все это куда-то отодвинулось и забылось.
Клара вышла, тихий коридор поглотил ее шаги, деревянная лестница заскрипела.
Девушка закурила сигарету.
На площади было безлюдно, исчез Гольдман, заманив к себе в лавку какого-то покупателя.
Окна всех домов были открыты, из них, подобно легкому дымку, струились голоса.
Вот опять послышались крики школьников, в суд побежал адвокат, прошел в управу стражник. Дурачок Альма, волоча за собой вилы, важно прошествовал к воротам Фассати.
— Вам навоз надо убрать? — хрипло спросил он у Виктора, который возился с бочками в подворотне.
— Прочь с дороги, дурень, не то ноги отдавлю! — со смехом закричал тот и пихнул бочонок прямо на Альму, бедняга едва успел отскочить в сторону.
Впрочем, Альма привык к такому обращению.
— Ну так что, сударь?
— Что — что́?!