— Веселю людей, а они мне платят за это, — сказал он после всех приветствий.
Мать не могла нарадоваться, обнимала его и плакала от умиления.
— Помыкался ты немало, а? Ну, обо всем расскажешь, — молвил отец. — Но прежде поиграй нам, чтобы мы знали, чего ты достиг.
— Эта скрипка — просто клад, она работы Страдивариуса. Сама поет! Я не продал бы ее и за пять тысяч. Когда я играю, все пускаются в пляс.
— Ну, давай сыграй.
Эвжен привез немного денег, но они скоро разошлись, и ему пришлось снова отправляться на заработки. Он проклинал родное гнездо, это захолустье, где он отдыхал от своих поездок по промышленным городам Северной Чехии. Деньги, с которыми он возвращался, забирала мать, чтобы кормить на них всю семью.
— Занятие ты себе выбрал хорошее, это лучше, чем быть столяром или кельнером, — одобрил Борживой. — Сам себе господин, никто тобой не командует. А у меня что за жизнь? Сбегу из дому, как и ты, не нравится мне тут. В других местах платят лучше, девчонку себе заведу. Здесь стоящей не найдешь. И еще тебе скажу. — Борживой кивнул в сторону дома, — они из меня деньги тянут и тянут. Погляди, вот этот костюм я ношу уже второй год. В другом месте хоть приоденусь.
— Например, в Карловых Варах. Поехал бы ты туда на сезон, — посоветовал Эвжен.
— Ты играл там?
Брат кивнул:
— Да. Только меня выгнали и, наверное, посадили бы в кутузку, не будь я одноглазый. Такая обида, что у меня нет патента. Я играю только в трактирах, если хозяин разрешит. Будь у меня патент, я мог бы играть и в Праге. Патент — это, братец, не шутки. Ну, что поделаешь. Вступлю с кем-нибудь в компанию, буду играть в Праге, в ночных кафе. А девок там! — сказал Эвжен тоном многоопытного человека.
— Правильно ты сделал, что удрал из дому, — повторил кельнер. — На твоем месте я бы и не возвращался.
— Не воображай, что все было так просто и деньги сами сыпались мне в карман. Нередко меня гнали, как паршивую собаку. Потом я малость навострился. Теперь я — музыкант, люди не решаются трогать меня. Лучше всего на севере Чехии, там люди знают толк в музыке и не скряжничают. А наши раньковские сквалыги держатся за каждый грош. Скорее душу отдадут, чем крону.
— У нас-то! — засмеялся кельнер. — Наши земляки тупоголовы, ходят как лошадь в приводе, кроме выпивки, их ничего не интересует.
С приездом Эвжена у мамаши Трезаловой отлегло от сердца. Она с гордостью поглядывала на младшего сына, хвасталась перед соседками и превозносила его игру до небес.
Каждый день с наступлением вечера Эвжен играл в харчевне. Мелодия за мелодией летели из окна, словно птицы, широко размахнув крылья, и люди, возвращавшиеся с тяжелой работы, останавливались и слушали.
Был среди них и старый Турек, он курил трубку и удовлетворенно покачивал головой.
— Мой ученик! Ему бы консерваторию кончить, ездил бы по всему свету. Второй Кубелик![47] Вот дочь у меня с образованием, сейчас выступает с оркестром на Балканах, живется ей отлично. Недавно опять пришло от нее письмо и деньги.
— На Балканах? Как вы ее туда отпустили? Народ там нищий, много не заработаешь, — сказал, поддергивая брюки, почтальон Птачек. — Я знаю Боснию и Герцеговину, служил там два года. Венгрия куда лучше, взять, к примеру, Будапешт, — там умеют тряхнуть мошной. Вот где жизнь, черт побери! Там едят красный перец, здоровая пища, а после него такая жажда, что можно пить до утра, и все равно не напьешься.
— Сказать по правде, дочь лучше держать дома — вставил подоспевший Чешпиво. — Бог весть, в какие руки она попадет в чужих краях.
Турек почесал за ухом. Этот седовласый человек, учивший раньковскую молодежь игре на скрипке и других инструментах, был старый солдат. В 1866 году его ранило в голову, он остался жив, но надолго потерял память, только через несколько лет она восстановилась. Кроме того, он не мог нагибаться: чуть нагнется, голова у него закружится, и он падает. Жил он со своей тихой, сухонькой старушкой женой скромно, как птичка, давал уроки музыки, а также за вознаграждение пел дрожащим голосом на торжественных богослужениях и похоронах. Но главным его источником дохода был основанный им оркестр, игравший на танцах и богатых похоронах.
— Да, девчонке следует жить при матери, и никак иначе. Я бы для себя этакую перелетную пташку не хотел, будь у нее хоть мешок денег, — согласился почтальон Птачек. — Парень — другое дело, пусть постранствует по свету.
У окна Эвжен заиграл новую песенку, такую веселую, что душа радовалась.