– Я буду рядом, если понадоблюсь вам, Ваше Преосвященство, – и покинула келью.
Магдалина знала, что настоятельница сразу уйдет, стоит ей упомянуть о таинстве покаяния. Так предписывалось каноническими законами. Исповедь была делом двоих: кающегося и исповедника.
Епископ извлек из складок рясы короткую узкую епитрахиль, которую он, как и большинство пасторов, носил с собой. Это была святая святых его полномочий – отправления таинств. Епитрахиль была атласной, двухсторонней, малиновая с одной стороны и белая – с другой. Его Преосвященство приложился к ней губами, а затем стал обертывать ее вокруг шеи.
– Обождите, – раздался шепот Магдалины.
– Слушаю вас?
– Прежде чем я начну исповедоваться, мне хотелось бы сказать вам нечто важное.
Епископ молча ждал с епитрахилью в руках.
– Я хотела поговорить с вами о Конче.
Вот, наконец, это было сказано. Он надеялся, что суд над ним будет вершить лишь Господь на небесах. Он всегда надеялся на отсрочку. Сердце епископа заколотилось, его прошиб пот, но голос был по-прежнему холодный и отрешенный.
– О моей домоправительнице? А что вы хотите мне сказать о ней?
– Вы не должны страшиться, – просто сказала Магдалина.
Ему показалось, что он чего-то не расслышал, чего-то недопонимал. Он наклонился к Магдалине:
– Что? Что вы сказали?
– Я сказала, что вы не должны пребывать в страхе. Ваш грех, небольшой грех останется между Богом и вами. И никому больше не дано узнать о нем. Ни в вашей земной жизни, ни в ее. Господь наш очень снисходителен к нашим слабостям, Ваше Преосвященство. Он способен видеть, как мы одиноки в этом мире и простить причины всех наших страхов.
– Но вы, – шептал он, понимая, что отрицать что-то бессмысленно, – вы ведь знаете об этом моем грехе.
– Мне об этом было сказано лишь в эти последние дни, и я желаю вас успокоить.
– Как в последние дни? В последние дни чего? – епископа вновь пронзил страх.
– В последние дни моей жизни.
– Но вы же еще молодая женщина. И они могут стать последними лишь по вашей собственной воле. А желать этого – означает грех. И вы об этом отлично знаете.
– Это не моя воля, а Всевышнего.
– Как может случиться, что Бог желал, чтобы вы уморили себя голодом? – несмотря на смирение, которое полагалось бы ему чувствовать от ее присутствия, несмотря на то, что он ни на йоту не сомневался в ее святости, в голосе епископа слышалось раздражение.
– Вы должны питаться. Тела наши – чудесный храм, обиталище Духа Святого. Мы должны заботиться о нем.
– Да, Ваше Преосвященство. Но так лишь до тех пор, пока Бог не решит иначе.
Сестра Магдалина слегка приподнялась и принялась шарить в простынях. После недолгих поисков в ее руках оказался кусок белого полотна, очевидно, носовой платок. Магдалина наклонилась к свече и осветила его.
– Взгляните, Ваше Преосвященство, прошу вас.
Он взглянул на платок и, увидев темно-красные пятна, отпрянул:
– Кровь!
– Да, Ваше Преосвященство, я уже две недели кашляю кровью. Из-за этого не могу есть… Ваше Преосвященство, я не в состоянии принимать твердую пищу, лишь немного жидкости.
Епископ перекрестился.
– Матерь Божья, в таком случае ваш переход в обитель еще более необходим, вы нуждаетесь в постоянном уходе.
Магдалина отрицательно покачала головой.
– Нет, в этом уже нет надобности. Здесь со мной всегда Господь наш. И большего мне не нужно. Кроме разве что…
– Разве что?
– Кроме двух вещей, о которых я вас хотела бы попросить. Скажите мне.
– Надо как-то предупредить тех людей, которым грозит опасность…
– Понимаю. Это все связано с американцами. Ходят слухи, что они скоро окажутся на острове, – признался епископ. – Они уже заняли Кубу и вполне логично предположить, что они не оставят в покое и Пуэрто-Рико.
– Но кровавой бойни быть не должно, ее нельзя допустить.
Он помедлил, сосредоточенно раздумывая.
– Я, конечно, могу поговорить с некоторыми людьми. Нет, это не политики, среди них нет официальных лидеров, но это люди, обладающие определенным влиянием на народные массы. Может быть…
– Да! – воскликнула она. – Это прекрасная идея, Они к вам прислушаются.
– Не исключено, что прислушаются, – не без самодовольства признался епископ. – Несколько недель назад, когда вы впервые об этом упомянули, в самом деле, раздавались всякого рода лихие призывы противостоять американцам. Но к сегодняшнему дню люди стали на это смотреть гораздо реалистичнее, трезвее. Я торжественно могу заверить вас, что попытаюсь сделать все, что в моих силах, – пообещал он. – Но, сестра, вы сказали, что просите меня о двух вещах. Что же второе?
– Это человек по имени Майкл Кэррен, – без всяких колебаний произнесла сестра Магдалина. – Я должна его увидеть еще раз перед тем, как умру. Я должна сказать очень важное для него. Вы сможете прислать его ко мне?
– Я попытаюсь и это сделать для вас. Не думаю, чтобы это составит труда – сеньор Кэррен очень живо вами интересуется.
Сестра Магдалина улыбнулась.
– Благодарю вас, Ваше Преосвященство. Да вознаградит Господь вашу доброту. А теперь простите меня… – Она показала на епитрахиль.
Епископ набросил его и опустился на колени подле каменной плиты. Магдалина перекрестилась и начала исповедоваться:
– Отпусти мне грехи мои, отец…
Десять минут спустя епископ со свечой в руке вышел из кельи в маленькую темноватую прихожую, где его ожидала мать-настоятельница. Очень недолго они о чем-то совещались, после чего он дал ей какие-то указания. Когда он говорил с пожилой монахиней, он ни на секунду не забывал о том запахе, который ощутил в келье у сестры Магдалины. Он, наконец, вспомнил, что это такое. Вблизи на было ни одного цветка, но в келье стоял отчетливый запах роз.
Понсе
Одиннадцать тридцать вечера
Майкл стоял на главной улице города, ругая себя за то, что, поддавшись какому-то непонятному импульсу, приехал сюда. Он ждал в Агвадилье на железнодорожной станции поезда в Сан-Хуан, когда к платформе подошел еще один, который шел в противоположном направлении во второй по величине город острова, расположенный на его южном берегу. Ему потребовалось не больше пяти секунд, чтобы принять решение и сесть в этот поезд, и теперь, три часа спустя, он стоял в обычной вечерней толпе шумливых пуэрториканцев и ломал себе голову над тем, для чего он собственно сюда приехал.
Майкл остановил какого-то прохожего.
– Извините, сеньор…
– Да, сеньор, что у вас? – прохожий с нескрываемым удивлением уставился на Майкла, дивясь его внешности.
– Я ищу приют, – объяснил Майкл.
– Какой приют, сеньор?
– Тот, который поддерживает епископ Пуэрториканский из Сан-Хуана.
Мужчина со злостью плюнул под ноги Майклу.
– Никто из Сан-Хуана ничего в Понсе не поддерживает.
Майкл не имел ни малейшего желания влезать в их региональные тонкости, он лишь хотел разузнать о приюте.
– Ну, понимаете, приют…
– Не знаю я никакого приюта.
С этими словами мужчина хотел уйти, но Майкл удержал его.
– Пожалуйста, мне очень нужно найти это место. Я знаю, что он где-то здесь, поблизости, там заботятся о детях, у которых нет родителей.
Вдруг мужчина щелкнул пальцами.
– Я знаю, о чем вы говорите. Я понимаю, что вы имеете в виду. Эту женщину зовут Ла Бруха, она живет возле гасиенды Вивеса, иногда она берет к себе детей.
– Ла Бруха.[7] Это что, имя у нее такое или кличка?
– Может и кличка, – согласился мужчина. – Но вообще-то ее зовут вроде как Долорес, но я точно не знаю. Мы ее зовем Ла Бруха.
Да, начало было не очень-то благоприятным. Майкл, прикинув направление, в котором ему предстояло идти около шести миль, может, немного меньше, подхватил свой багаж и отправился в путь.
Светившая луна была почти полной. Она хорошо освещала дорогу, и хотя идти было легко, Майкл решил спрятать свои вещи в кустах, неподалеку, что позволило бы ему продвигаться гораздо быстрее. После недолгих колебаний, он все же решил рискнуть. Положив вещи в кусты, он как следует замаскировал саквояж и портфель и оставил снаружи камень, чтобы потом определить это место на обратном пути.