С нашей базы каждый день какой-нибудь конвой уходит за горизонт, прокуроры ходят вокруг меня стаями, но бессильны, ведь я не боюсь пыток и за день могу сделать всю работу трудового лагеря. Так что прорвёмся, Томка, прорвёмся.
Крепко обнимаю тебя и люблю безмерно и сильно, твой Коля.
— Так, уважаемые радиослушатели, я не понял, вы там что, поотключали себе все радиоточки? Отказались от услуг проводного вещания и радуетесь? Вот если бы мне в своё время предложили такую операцию, даже не знаю, да ещё и, допустим, положив нечто на другую чашу весов, даже не знаю… В общем, если бы мне сказали, Вадим, выбирай, или твоя радиоточка, или твоя простреленная почка! Вот о чём я говорю, когда говорю об археологии знания, неискажённости бытия, смешной, но собственной вере, а не зомбировании. Побольше силы воли, дорогие радиослушатели, и поменьше развешивайте свои снабжённые точками входа уши.
— Excusez-moi, qu’est-ce que vous avez, le prince Bagration s’ est appelé l’île Aland[326]?
— Oui… — радостно. — Mais Vous êtes sophistiqués[327].
— Je suis, pour ainsi dire, de première main… d’ailleurs[328]…
— Excusez-moi, j’ai bien compris, vous voulez dire la guerre de Suède? Êtes-vous un participant[329]?
— Donc disons… comprenez-vous[330]…
А он ухватист, этот граф, подумал Иессеев, в очередной раз пытаясь усмотреть в поведении доказательства того, что он шпион.
Тогда, в восемьсот девятом году, они каждый день выходили из палатки на самом краю Ботнического залива и лупили по льду палкой. Иногда за ночь появлялись следы, которых не было накануне, человеческие, а также каких-то громадных зверей, надо думать, волков, и ходили они вроде как рядом. Багратион не желал ничего замечать, а он думал об этом всё чаще. Испражнялись в лунки, член чёркал по выловленной шуге. Пустоши в сторону Финляндии оставались безлюдны, пологи хлопали на ветру, в треуголках тогда ходили вообще все, и такой человек не мог вызвать подозрения. Вдалеке виднелись острова и шхеры, их и высотами-то сложно было назвать. Вода, как им сказали, на севере текла почти пресная, Кнорринг что-то там на этом основывал, тактику, хотя стоял и не ноябрь, а март. Шведы копошились на той стороне, каждый вечер жгли костры, строили укрепления, тут и без Кнорринга ясно; заря, холод уже, кажется, никогда не отпустит, с Балтийского моря, с простора, дуло пронзительно, чтобы расшевелить военный аппарат, его, казалось, каждый день требовалось откалывать от тверди и переставлять. Дома на сваях, мели с деревьями, одинокие суда вмёрзли, и мачты застыли под углом. Ни за кого уже даже не хотелось мстить, и если бы не следы оборотней, то он уже давно саботировал бы эту кампанию.
— Si je comprends bien, vous écrivez sur la guerre Patriotique[331]?
Он странно на него посмотрел, но ничего не ответил.
— Ayez pitié, mais… — он запнулся, — est-ce vraiment votre Cyclope est… lui-même[332]…
— Oui, c’est Kutuzov lui-même[333].
— Mais pourqoi décrivez-Vous des régiments comme les essaims? Quels sont les soldats pour vous, des mouches[334]?