Синий поток Тырнавы-Маре пронзали иглы крови, влекомые сразу приближенными даже для случайного взгляда клубáми, необычайно глубокими и тонкими. Замок со службами на вершине холма, русские казаки оказались там раньше и уже были пьяны, братались с австрийцами. Винт высотой тридцать саженей казался неодолим для него, но сила воли, прусская добродетель, контроль, давно заставивший забыть, что такое удобство, открыли второе дыхание, тот же акт, но без участия альвеол, всё, таким образом, пошло по предначертанному. Планшет оставался за пазухой, его и проверять не надо, так впивался в рёбра, совладать бы с ним ещё.
Он снял младенца, втянулся с ним в чердак башни, тот кричал, уши были холодные, конверт, пока он висел, растрепал ветер, дувший из Бухареста в Клуж-Напоку. Он достал осколок мензулы, шкала на нём всё так же светилась, поднёс к лицу мальчика, верньер прилип к подушечке и он продлил деления до края, ведя потом пальцем и за него по воздуху, пока не выпрямилась рука.
Сыщик уходит на покой, как император, прихватив с собою подданных и богатства. Он расследовал, что мог, не взялся, за что мог, поначалу интимидировал, после тысяча девятисотого больше спокойно описывал перспективы, обслужил две мировые войны, закрыл «Большой шлем»: монастырь, биография, предательство помощника, антагонист. Интересно, струсит ли он уже в жерле? Не припомню, чтобы он оказывался в передрягах уж очень жутких. Мир он повидал не весь, по большей части игнорировал его красоты, тянул роль статуи с минимальными внешними активностями, порицал медленную мысль, так и говорил очевидцам своих выступлений, я, мол, порицаю медленную мысль.
Дорогой Л.К., Людвиг, вы не прочтёте этого, но, мельком глянув на меня в монастыре восемьдесят пять лет назад, вы знали, что о вас так отзовутся.
Я запираю кабинет, в котором писалось его inquisitioжитие, поездом уезжаю в Петербург, где в водах Финского фьорда возникает подводный аппарат и забирает пассажиров с Котлина.
При въезде в Мексику дали опросные листы, я сначала не обратил внимание, но потом понял, что мой заполняет он, и решил посмотреть.
Tierra caliente[476]: 743 дня и ночи с 1868-го года, и до сих пор в подошвах не было клинков.
Широкие скулы: лучи заходящего солнца задерживаются на них, и в рассматриваемом регионе это столкновение избытков.
Предрассудки, но свои: голова может увеличиться до размеров аэростата и вообще отказать силам природы в подтверждении их закономерностей.
Угнетение: Бернхард Риман и его интеграл.
Конец света: не мы слышим ветер, а он слышит нас.
Самый беззастенчивый конкистадор: Дон Кихот Ламанчский, кажется? А, тот самый хитроумный идальго.
Захват лучших земель католическим духовенством: стартовал не с Ватикана.
Энкомьенда: усматриваю связь с ходячими мертвецами.
Церквей больше, чем католиков: плюс в них даже нет необходимости греться зимой.
Креолы: патроны глобализма.
Революция мать анархии: мютюэлизм отец заплывов по течению.
Тайные общества Мехико: в зелёных очках и касторовых шляпах в разгар дня сидят в уличных кафе.
Идальго: тёмный рыцарь.
Морелос: Господь не терпит сильных возле трона.
Череда штаб-квартир: обыкновенно укомплектованы дурно.
Угнетение:
Централисты и федералисты: детерминистские, но всё же лепестки.
Открытие рудников: для подземного мира немного света — несущественная подробность.
Война 47-го года как пролог: к концу света — стряпчие сидят без клиентов.
Народное хозяйство: зажгите свет, но не задёргивайте шторы.
Капиталы извне: есть несколько способов восприятия Дня благодарения.
Фарисейские речи политиков США: столоверчение, предсказание дат природных катастроф путём сложения букв в словах, сон в центре пентаграмм под наркотиками, вальс с девой Марией, летающие тарелки.
Крестьянский вопрос: на камне Церковь создана.
Нефтяные месторождения: не все вулканы спят, и не все вулканологи.
Антипатии: образ спасительного корабля в волнующемся море.
Каучук: открытие его свойств было катастрофой.
Сахарный тростник: скучаю по чаю с лимоном.
Pendejo[477] Вудро: собирал цветы с энлонавтами.
Imbécil Кулидж: гладил фантомную кошку.
Приют для нуждающихся: в нём просто не могут не кормить запеканкой.
Campesino[478] кидал мусор в яму, начинка одноколёсной тачки проходила портал, иногда казалось, что там внутри зеркало или жидкое серебро, после чего её уже нельзя было вернуть. Поначалу эта мысль настораживала, он более тщательно сортировал отходы, но потом свыкся. Но полость всё оставалась открыта новому. Отверстие в земной тверди на его кукурузном поле. Погрызёт початок и туда, пару раз испражнялся коричневой водой, пару раз разрешал опускать трупы, потом неделю принюхиваясь. В легендах он ни на что подобное не наткнулся, но после одного странного раза точно уверился — это либо пасть индейского божества, либо тоннель к центру земли, либо кое-что вообще страшное, с чем нельзя договориться и в определённых случаях управлять. Все три версии были подкреплены письменными источниками, в каждом из которых содержалось науки не меньше, чем в механизме электронного телескопа.