Вскоре на горизонте показалась карета, катила прямо вдоль ручья. На козлах сидел тот самый дьявольский коридорный. Их уже никто не боялся. Он приближался с подавляющим волю следованием закону колеса, фирновый каскад, да какой там каскад, премьера «Ринальдо» в Театре Её Величества — не остановить и не спастись бегством. Г. отступил в бок от стоянки, мотнув ему головой на противоположную сторону и отобрав трость. Показал, как надо держать, взявшись правой за дальний обрез от навершия, левой под пирамиду, как будто готовясь отбивать мячики. Гавриил кивнул, получил палку обратно.
Глубокой осенью 1895-го года, в половине первого пополудни, то есть в свой законный час отдыха, он стоял в первом ряду насельников на торжественной встрече Л.К. и его коадъютора. Расшаркивался сам приор, перед всей братией в капюшонах, надвинутых глубоко, хотя когда-то давно им прививалось иное. Выступая перед монахами (подле него перетаптывались и почётные гости (настолько почётные… не знай Г. все их дела, точно бы решил, что это самые главные и строгие трапписты среди всех траппистов сходных жопоаббатств)), барабанил на французском прочувствованную речь, о поделом-вору-и-мука этих двоих, чьё главное фурорное набирание, по суждению настоятеля, в пособничестве монастырю, заключалось в установлении происхождения монаха Агафангела. Не смотря на свой скептический настрой, он не уходил в него с головой и видел, что настоятель бы предпочёл в принципе говорить поменьше, а братия — побольше.
Считалось, что А. пришёл в монастырь вскоре после основания в XI-м веке. Лучше самой летописи помнил он все главные, да и второстепенные вехи обители, охотно выставляя их под дула сомнения (обет молчания каким-то образом всегда и прихотливым путём трактовался им в свою пользу); память и впечатление, что, вкупе с его внешностью, это производило. Готлиб сожалел, что не успел потолковать с ним до приезда сыщиков, но рассчитывал сделать это немедленно после того, как настоятель достаточно их обелит. Не оглашались маяки расследования и результаты, это было бы хоть любопытно. Прославление, умноженное на аллилуйщину сыщиков, звучало столь приторно, что сводило зубы. До небес кричалась их Tapferkeit[54] во владении увеличительными стёклами и бестрепетность (о да, дни напролёт расспрашивать старого монаха да копаться в библиотеке, вот уж дерзание), а также, разумеется, ум и проникновение. Не единожды он «интриговал» публику, мол, во время «Дела Агафангела» консультанты походя раскрыли немало побочных тайн монастыря, но ни одна конкретно не объяснялась. Сделал намёк на «тайну старого корпуса», подлец, всё равно что аннотация, оканчивающаяся points de suspension[55].
В старом корпусе помещались ныне необитаемые кельи первых профессов. Агафангел пользовался всяческими привилегиями, списываемыми на то, что если он будет драть глотку ещё и на песнопениях, то вообще растворится в эфире. Он просыпался в два пополуночи, как и вся братия, но не шёл потом ни на малую службу, ни, соответственно, на великий канон. Далее у монахов по расписанию стояла обедня и три четверти часа можно было соприкасаться капюшонами в режиме «католическое вольно», он же облагодетельствовал своим присутствием общество в пять тридцать, когда все пытались сопоставить с буднями действительности наставления отца-аббата в зале капитула. Не вдаваясь в каждый пункт графика, можно сказать, что у него имелось не так уж много свободного времени застигнуть его одного и обсудить книгу и Клеменса Брентано, вероятнее всего, именно он приезжал сюда от ордена в 1830-м. Если кто и мог говорить о событиях давностью в шесть с половиной десятилетий, то только он, раз уж помнил, как монастырь перешёл в руки иезуитов в 1626-м, о чём постоянно наставлял. Это был самый жуткий его страх, хотя за без малого тысячу лет случались вещи и похуже.
В Ханау, только рассматривая возможность навестить обитель, он ещё многого не знал про орден, основанный Доротеей, хотя руководил всей шайкой Брентано. Приметив шпика с бакенбардами и справедливо заподозрив недоброе, он решил напрямую настигнуть его и расспросить как полагается. Бежал со всех ног по предзамковой аллее, выскочил на улицу, перпендикулярно авеню, еще мог видеть, как он прыгнул в белую карету, не успел затворить дверцу, та сорвалась с места, лишь зловеще взметнулся стек кучера. Готлиб остановился и успокоился. Белая карета в этом городе, где ещё недавно вместо домов стояли одни клетки… Да он уже не раз морщился при виде неё, обязательно разыщет; огромное ландо со световозвращателями цвета снега, это… не кэб на Стрэнде.