Изумление — перед ним не книжный том, а сколько-то сшитых в переплёт еженедельников химиков, с чернильными картинами пентаграмм, неоконченными рассказами убитых за сочинительством рабов, планами городов, изображённых с высоты птичьего полёта, картинками непонятного свойства, на которых: «яйцевыя клѣточки», «одноклетные организмы», «зернышки хлорофилла», «саккулина, взрослая и молодая»; «Фотографич. аппараты. Для Г. г. любителей. Е. Краусъ и Ко», тут же напечатан натуральный вид механизма с гармошкой, установленного на три палки, «Генрихъ Клейеръ, велосипеды „Орел“ Франкфуртъ-на-Майне», «Мозольная жидкость „Голлендера“ Средство для уничтоженiя мозолей и бородавокъ», «Капиллеринъ для мытья волосъ провизора Охоцимскаго», «А. Г. Рутенбергъ в Риге. Сигары, сигареты, папиросы, табакъ турецкiй и американскiй», «Т-во СПБ. Механическаго производства обуви. Наши „легкiе скороходы“, „полуботинки для лета“», «Нива», ниже мельче: «Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни». «Турецкое кладбище въ Скутари, близъ Константинополя». Как афиша немого фильма. Нет, афиша современной грузинской комедии-альманаха.
Отдельной полкой стояли все книжки Аристотеля: «Категории», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «О доказательствах софистов», «Топика», «Метафизика», «Физика», «История животных», «Метеорология», «Три книги о душе», «Никомахова этика», «Политика», «Поэтика» и «Риторика». Ещё имелся Платон: «Протагор», «Фэдр», «Георгий», «Феэтет», «Софист», «Политик», «Кратил», «Филэб», «Пиршество», «Государство» и «Критий». «Диалектика» Диогена Вавилонского. Десяток томов Диогена Лаэртийского «Жизнь, учение и мнения знаменитых философов». Фома Аквинский: «Комментарии на Петра Ломбардского» и «Суммы». Максим Ефесский: «Звёздные пути» и «Пророчество друида». Антисфен: «Полемика против Платона». Порфирий: «Введение в категории Аристотеля». Парменид: «О природе». В общем, о природе он должен был знать всё.
Вёл пальцем по переплётам, пытаясь анализировать свои чувства при этом. Весьма полезная практика. А то ведь сам себя не проверишь, расхолаживание там, невозможность взрываться на старте, как раньше. Приняв вечером три пакетика порошка вместо одного, он погрузился в странное полусонное состояние, представшее в виде несложной картотеки. Имена и даты рождения всплывали абсолютно хаотично, но отчётливо, и он знал, что они чем-то объединены, по крайней мере этим списком.
Перед отъездом он сидел в плетёном кресле на хлипком пирсе, вдававшемся в море, однако, чрезвычайно, и смотрел в воды. Сзади раздался окрик слуги, он обернулся и, какой-то величаво-сосредоточенный, принял прежнюю созерцательную позу: пребывал в неподвижности — возрастающий в своей существенности архаичный трон, — и, склонившись над отражённым обликом мироздания, отчётливо ощущал, как по его лицу пробегают и растворяются в нём самом фантомы сменяющих друг друга человеческих поколений. Куда зовут его? На чей обман он клюнул? Bedrog[78] — одно из двух возможных состояний, постановочная сцена, искажение, высказанное с целью введения субъекта в заблуждение. Вот верный слуга, он отвезёт. Bediende — со всяким страхом повинуется господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Getrouwheid[79] — алифиа и пистос разом, нарушение верности — измена. Он бы, пожалуй, на старости лет и не заинтересовался ничем, кроме самого интереса. Belangstelling — мотивационное состояние, побуждающее к познавательной деятельности; когда очень интересно. Его ахиллесовой пятой оказалась жизнь на других планетах, которых он столько видел через изобретённые им же линзы и вмещающие много больше обычных трубы. Ну да, феноменально интересно. Феномен — объект, конституированный трансцендентальным субъектом. Он невольно передёрнулся, кажется, с моря налетел ветер. Rilling[80] — тик, связанный с временной задержкой корректирующих афферентных сигналов. Почти сразу же он нахохлился в своей мантии, пышной изнутри не только его телом, торжественно-внимательный, он несколько откинулся на спинку: замер без движения — возрастающий в своей крупности символ, — и, направив взгляд вверх с точки зрения земной поверхности, смутно чувствовал, как наблюдают за всеми, но видят только его, единственого, кто один заменил собой предков до некоторого родоначальника. Родоначальник — не обязательно человек.
Каменная площадь, со стоящей на ней очередью в библиотеку, помещённую в рыцарском замке, раскалена к закату. В кабинете директор библиотеки и жертвователь, оба сейчас не слишком благоволят друг другу, да и делают они не одно и то же дело. Ров перед замком и прижатый подъёмный мост вовсе не производят впечатления, всё это можно легко взять.