Вновь обращенный разразился тирадой, состоящей из странных звуков, непривычных для ушей Замарашек, однако явно изреченной на безупречном кантонском диалекте, почерпнутом чужаком от няни, уроженки Гонконга. Закончив цитату, он пояснил:
– …Что в вольном переводе означает: «Со мною к старости иди, ведь счастье – впереди».[33]
Под гробовое молчание племени бродяга оглядел потрясенные лица чумазой ребятни и удовлетворенно кивнул, явно довольный произведенным впечатлением.
– Ну что же – кто готовит обед?
– Чужак заговорил! – объявил Цыпочка. – Мы сделали наше доброе дело на этот год, подобрав незнакомца и вернув его к жизни. Но теперь он один из нас и должен подчиняться правилам племени. Чужак!
– Да, капитан, – откликнулся тот. – Я готов.
– Мы не знаем, кто ты, но тебе явно больше семи лет, а следовательно, как принято у Замарашек, тебе пора покинуть нас.
Банда поддержала его шквалом выкриков. Бродяга смутился:
– Что? Но я…
– Выход здесь, чужак.
Несколько человек подтолкнули его к верху насыпи.
– Там север, – показал копьем Цыпочка. – Вон там – юг, туда – запад, сюда – восток.
– Да, но у меня сложилось впечатление, что…
Медуз протянул ему джутовый мешок:
– Мы тут все скинулись и собрали для тебя кое-что… Немного: несколько крабовых панцирей, кусок сушеного угря и шмат жевательного табака – мы все по очереди пожевали его, чтобы сделать табак для тебя более сочным и вкусным.
– Спасибо, Медуз, но…
– А что касается этого Дельмо, то в наших краях нет никого с таким именем. На твоем месте я пошел бы на север, – посоветовал Цыпочка. – Надеюсь, ты найдешь того, кого ищешь.
Он протянул копье.
– Это тебе, мой толстый сбившийся с пути друг. Никогда в жизни не видел, чтобы городской хлыщ так бил угря.
– Знаешь, на самом деле мне никуда не нужно идти, поскольку…
– Прощай, чужак. Мы больше тебя не знаем, и, если однажды кто-нибудь из нас наткнется на тебя в темном переулке, не обессудь, если он поджарит тебя, потому что так и положено Замарашкам.
– Это утешает.
– Но если настанет день, когда ты окажешься в смертельной опасности, грозящей не от нас, а от кого-то другого, – пошли нам весточку, и Замарашки бросятся тебе на помощь. Ибо мы можем быть несносными, жестокими и невоспитанными хулиганами, но у нас золотые сердца, и обычно мы не забываем своих. А теперь скатертью дорожка.
Цыпочка обнял чужака. Потом каждый из Замарашек по очереди подошел, чтобы дружески ткнуть его в плечо на прощание. Молли Фря двинула ему палицей в живот, а Бамбино попытался откусить порцию его дряблого предплечья.
Мгновенье спустя Замарашки снова исчезли под насыпью, и толстяк остался в одиночестве на улице Ривингтон – босой, в лохмотьях, с мешком и копьем в руках. В его большой круглой голове теплилось смутное знание о существовании аппетитных пигмеев, Панамского канала и кого-то по имени Дельмо.
– Ну не зашибись ли? – всхлипнул он.
А в это время в полутемной квартире на третьем этаже неприметного кирпичного особняка страдал убийца: обхватив руками голову, он буквально колотился о стену.
– Нет, нет, нет! Пусть это прекратится! Мама, останови это! Зачем? Зачем? Это не я! Я этого не делал! Я хороший мальчик! Люди любят меня! Они считают меня милым! Почему я должен совершать эти ужасные поступки? Я не хочу убивать! Я хочу петь! Хочу танцевать!
Он потянулся через стопку надоевшей корреспонденции и вынул из сумки с инструментами цилиндр и тросточку.
– Танцевать, танцевать, я должен танцевать! Расступитесь, дайте место – буду танцевать!
С этими словами убийца пустился в пляс на манер Фреда Астера, перепрыгивая с одного предмета мебели на другой. Вскочив на неубранную кровать, он пропел скороговоркой:
33
«
34