– По обвинению в убийстве, дорогой кудесник. В убийстве Беззубой Салли Дженкинс, Эммы Мэй Мелочевки, Франни Роз Щепотки и толстухи, известной широкой публике как Голубая Китиха. Дамы и господа, вас это может удивить – я и сам поначалу обалдел, – но внешне приличный и скромный государственный служащий, которого вы видите перед собой, – не кто иной, как печально знаменитый Джек Веселый Крушитель!
Публика молча глазела на происходящее, ошалев от столь пространной речи.
– Спенсер и есть Крушитель, – пояснил Бирнс. – А я здесь, чтобы его арестовать.
В толпе раздались радостные выкрики и аплодисменты. Однако, сообразив, что аплодирует маньяку-убийце, публика сменила милость на гнев, заухала и принялась швыряться гнилыми помидорами.
– Повесить психа!
– Сжечь нечистого!
– Побить мартышку!
– Кончай его!
– Бирнс, ах ты ублюдок! – заорал Калеб, перекрывая хриплый рев толпы. – А ты каким боком в этом деле? Кто тебе платит? Ты… ты… Ряженый прихвостень, вот ты кто!
– Мне жаль, что так вышло, Калеб. Годы вашей службы стали бесценным вкладом в жизнь нашего города, однако это не может служить оправданием вычурных экспозиций из плоти «ночных бабочек»! Уведите его, ребята! – приказал Бирнс.
Полицейские стащили Калеба со сцены и посадили в «воронок», чтобы увезти в страшную городскую тюрьму, получившую прозвище «Могила».
Оставшаяся в зале толпа совершенно осатанела. Едва закрылся занавес, Бесс вышла из кулис и набросила на плечи Гудини полотенце.
– Я полагаю, мы немедленно отправляемся его спасать, так? – спросила она.
– Разумеется. Иначе нас замучают угрызения совести… Правда, боюсь, нам предстоит нелегкая ночка… Домой мы наверняка доберемся совершенно обессиленными, и я сомневаюсь, что смогу…
Бамс! Бесс опять нанесла ему неожиданный удар под ложечку.
– Черт возьми, женщина, я же сказал – подожди, пока я подготовлюсь!
Бездомный бродяга в набедренной повязке и с копьем в руке, весь покрытый засохшей грязью, жуя уже пережеванный табак, бесцельно брел по Двадцать второй улице в сторону центра города.
– Дельмо? – с надеждой вопрошал он каждого прохожего, однако в ответ встречал только недоуменные взгляды. Озабоченные своими собственными делами, пешеходы старались обходить его стороной.
(Разумная привычка избегать сумасшедших бомжей появилась в Нью-Йорке в 1800 году, и я рад сообщить, что это одна из тех малочисленных традиций Золоченого века, которые выдержали разрушительное воздействие времени и до сих пор практикуются большинством горожан, включая самих бездомных – по крайней мере тех немногих из них, кто чуть благоразумнее остальных.)
Еле передвигая ноги, бродяга миновал «Иден-Мюзе» на Двадцать третьей улице. Фасад «Мюзе» был украшен амальгамой и отделан громадными фигурами французского литья, а также восемнадцатью барельефами, изображавшими тыльные части отцов-основателей (маленький каприз архитектора-француза, который он добавил для собственного развлечения). «Мюзе» было ответом Нью-Йорка знаменитому лондонскому музею мадам Тюссо и содержал коллекцию восковых фигур, представляющих воображаемые исторические или мифические[50]сцены. Зал ужасов привлекал особое внимание публики и тешил викторианское воображение всевозможными египетскими штуковинами, среди которых самой модной считалась подгнившая мумия. Однако внимание татуированного бродяги привлекла сцена в витрине, подписанная следующим образом; «Любимое занятие зулусов на досуге (насколько нам известно)». Сцена изображала обнаженную африканскую женщину, взгромоздившуюся на обнаженного африканского мужчину.
– Эй, а я такое празднование уже видел! – взревел бродяга, ощутив легкое дуновение под набедренной повязкой в районе филейной части. – Но тогда она еще и подпрыгивала, причем довольно шустро.
Бродяга потянул за ручку двери и вошел в «Мюзе». Блуждая по залам, он почувствовал, что это место кажется ему очень знакомым: здесь были восковые фигуры юного Джорджа Вашингтона, рубящего вишневое дерево, Лиззи Борден, зарубившей свою мать, и Питера Стайвесанта, рубившегося с коренными американцами. «Мюзе» было передовым учреждением в области ваяния из воска и уже выставило для обозрения срочно подготовленную сцену, изображавшую Беззубую Салли Дженкинс в тюрбане из собственных потрохов, которой вот-вот нанесет удар затаившаяся в темноте фигура с закрытым маской лицом. «Будет ли когда-нибудь схвачен этот чертяка?» – гласила подпись.