В культе происходит обновление мифа, его новое рождение и воплощение, благодаря ему в среде оставшихся учеников и вновь присоединившихся адептов наглядно воспроизводится никогда не теряющий своей свежести жест почившего вождя. Когда плоть богоносца уже невозможно осязать руками, и слово его уже не летит напрямую от уст к ушам, когда облик, еще недавно любимый из самой интимной близи, теперь, после смерти, оказывается вдруг отделен бесконечностью, где отказывает логос, — тогда тоска по образу учителя начинает расти с такой быстротой и силой, а Лоно души столь неистово жаждет его семени, что телесная плоть и живой жест господина, как если бы они, вечно возвращаясь, никогда и не покидали нас, вновь возникают из усердия учеников, из их совместно возносимой горячей молитвы в освященном, но уже не дающем приблизиться божественном блеске и удерживаются благодаря почитанию и служению. Тогда мы восторгаемся чудом, тогда пробуждаемся ото сна, тогда зияние покинутого в смерти трона заставляет нас в глубокой тоске желать возвращения учителя, тогда те, кто в пору его присутствия оставались еще разобщены и чужды друг другу в силу своих разделенных Я или каких-то других барьеров, падают друг другу на грудь, потому что одна и та же нужда, наполненность одним и тем же чувством, взывающий крик ученической оставленности и отвечающий ему в культе жест господина сплавляют вместе Я и Ты и сплачивают участников служения в единую общность, в чьем общем кругу, сколь бы ограниченными ни были силы отдельных ее членов, вновь возникает и удерживается живое присутствие господина. И, по-видимому, только уход учителя дарит ученикам Бога — пятьдесят дней должно было пройти, прежде чем Святой дух нис-шел на двенадцать апостолов, и Сократу пришлось умереть, чтобы в смерти своей возвыситься до Бога, — и мы понимаем, что чудо смерти приводит к рождению культа, потому что только исчезновение тела заставляет ощутить возникшую пустоту и с помощью культа стараться вновь обрести утраченное.
Поэтому, хотя Сократ и был основателем нового царства, но только его смерть дала власть ученику-провозвестнику, посвятила его в учредители культа. А только с возникновением культа возникает и царство: что прежде было лишь надеждой и замыслом, обретает жизнь и плоть, ведь людей, еще разделенных на Я и Ты, плавильный котел культа сплачивает в общность, наполненную одним и тем же духом и воспроизводящую один и тот же представленный культом и почитаемый его адептами жест господина, так что все они вместе становятся одной плотью, одним длящимся моментом присутствия исчезнувшего тела. Насколько мало такая общность, поскольку она состоит в телесном, а не в устанавливаемом законом объединении всех подданных царства, похожа на современное государство, настолько же неверно труд, в котором Платон определяет способы отбора и воспитания таких подданных, прочитывать с точки зрения современной политической теории: великое и излюбленное со времен Макиавелли заблуждение, в котором ошибочно упрекают также и Платона, будто мы можем составлять конституции и обновлять их с учетом наличествующих сил и устремлений, ни в чем не соприкасается с платоновской «Политией», задачей которой является призыв служить уже зарождающемуся культу и следовать за своим вождем. Во всех законах «Политии», в самом отдаленном ветвлении ее статутов, сквозит оживляющая их воля, стремящаяся уберечь от обесценивания и распада то место в государстве, где культовая общность, продолжая созидать новое усилиями своей плоти, речами и жестами, может стать почвой, на которой единичный человек не останется всегда таковым, а сделается постоянно пульсирующим звеном культово-государственного организма. Только телесная, а не обеспечиваемая законом общность может дать пищу культу, и потому такая телесная общность задает направление и составляет смысл «Политии». Тело, а не рассудок, жизнь, а не содержание мышления становятся здесь определяющими; ибо, хотя Платон и ценит истину «превыше многого другого», она, по его мнению, скорее всего не годится в политические наставницы, и стражам его полиса вменяется в обязанность держать ее на отдалении и поступать подобно врачам, предлагающим больному лекарства-обманки, коль скоро этого требуют жизнь и процветание полиса.[248] Здесь приобретает силу та ценность, которая еще до всякого разделения на истинное и неистинное, хорошее и плохое кладет на свою чашу весов безотносительную самодостаточность благородной жизни, то, что Гёте называет «способствующим, необходимым, подходящим»: это «как бы некая правильность жизни, которая получает свой критерий уже не от отдельных своих содержаний, а от подключенности, подогнанности к великому целому природы в ее метафизическом и религиозном понимании».[249] Конечно, отдельное содержание мысли у Платона тоже должно удовлетворять требованию истинности, и в этом заключалась наивысшая задача Сократовой борьбы против софистического размывания истины, задававшая ее рациональный тон; но в целом Платонова «Полития» поднимается над такими спорами, поскольку там, где речь заходит о цельности и неразделенности жизни, отвлеченность мышления и частичная логическая ответственность не могут служить надежной основой, и жизненное целое удерживается только благодаря тому, что является «способствующим, необходимым и подходящим» для самой жизни. Если, когда мы излагали наше понимание идеи, еще вызывало удивление, что математические идеи, в коих всё же полагаются наиболее основательные гипотезы и содержатся наиболее ясные истины, переставали давать какой-либо результат, коль скоро мы брали их в отрыве от движения к божественному центру agathon, к этому источнику поддержания всякого бытия, то теперь это раскрывается в строгом смысле: истина мысли не есть высшая жизненная истина, и «истинно лишь то, что плодотворно».