— После увещевания, — подсказал Эрасту Платон.
— Да, после увещевания, учитель. Нечестивцев и преступников против государства надо всячески убеждать. Но если они окажутся неисправимыми, то подлежат смертной казни. Продолжаю: за сооружение частных святилищ и за участие в магических действиях — смерть; тех, кто расхваливает на рынке свой поддельный товар и при этом клянётся богами, подвергать нещадному избиению; за злословие, крик и ругань — тоже избиение...
— Наконец-то, — облегчённо вздохнул Гермий. — А я-то уже думал, что за любой проступок — смерть.
Платон взглянул на Гермия, но ничего не сказал, велел Эрасту продолжать.
— За препятствие приводить в исполнение решение суда — смерть. — Эраст с улыбкой посмотрел на Гермия и с удовольствием продолжил: — За намерение убить другого человека, даже если обойдётся только ранением, — смерть; за бесчестное выступление адвоката на суде — смерть...
— Теперь ты, — сказал Платон Кориску.
— За нежелание жениться до тридцати пяти лет — штраф и бесчестие...
— Солнце село, — сказал Гермий, прервав Кориска.
— Да, — остановился Платон, — солнце село... — Он помолчал. — Стало быть, и нам пора. В заключение беседы скажу лишь следующее: жителей в государстве должно быть пять тысяч сорок, поскольку это число делится на все числа в пределах десяти. Таким образом всех граждан можно разделить на любые группы и разделить между ними все блага. Впрочем, не об этом речь, — вздохнул он, — речь о другом: жестокие законы должны предотвратить разложение государства, коль скоро оно создано на принципах справедливости и добродетели. В таком обществе могут быть введены жестокие законы в надежде на то, что не найдутся люди, к которым их можно будет применить или таковых будет очень мало. Кто погасит солнце, тому смерть, но кто его погасит? — усмехнулся философ. — Совершенное государство — сон, прекрасное сновидение. Но если ничего не делать, то ничего и не будет. Сохранить бы то, что есть, а лучше вернуть то, что было, потому что будущее нас не обрадует. — Он повернулся и пошёл к дому.
Гермий, Эраст и Кориск остались там, где он их оставил.
— Платон видит и знает то, чего не видим и никогда не узнаем мы, — сказал Гермий. — Счастье быть рядом с ним, но надо возвращаться в Атарней.
Платон пожалел о своих последних словах, сказанных им Гермию и его юным друзьям. Вряд ли им стоило знать о ране разочарования, которую нанёс ему в Сиракузах Дионисий-старший, да и не только он сам, но и всё его окружение — развращённое, раболепствующее перед тираном, жаждущее лишь одного — наслаждений. Там лишь один Дион верен высокой идее, лишь один, потому что даже его так называемые сторонники видят в нём лишь средство достижения власти. Не нужды государства заботят их, а своё собственное благополучие.
Впрочем, не только Платон, но и многие другие люди убеждены, что человеческий род никогда не будет счастлив. Вот и мудрый Софокл говорил:
Край, откуда явился человек, откуда прибыла его душа, — там, на небесах, за гранью смерти. Есть у людей прекрасная надежда, что после смерти они достигнут всего, ради чего при жизни стремятся жить как можно лучше, чище, добродетельнее. Каждому живому существу с самого начала тяжко появиться на свет. Тяжко находиться в утробе, мучительно рождаться, потом долгие годы учиться взрослеть. Всё это сопряжено с тысячью преодолений. Жизнь краткотечна, и тем не менее позволяет человеку свободно вздохнуть и ощутить её радость не с самого начала, а только где-то к середине, в зрелые годы, за которыми быстро приходит старость. Унылая пора... Когда тебе шестьдесят, мысли о старости приходят сами собой.
Он увидел племянника, который принарядился, собираясь, должно быть, отправиться в город, и усмехнулся: Спевсипп, эта зримая мера прошедших лет, уже давно сравнялся с ним ростом, да и в плечах не уже дяди, а подбородок скрыт под курчавой бородкой.
Спевсипп стоял у калитки и кого-то поджидал. Не успел Платон приблизиться к нему, как из дома вышел Ксенократ, друг и ровесник Спевсиппа, тоже принаряженный.
— Куда? — спросил Платон, проходя мимо них.