Накшидиль улыбнулась:
— Твоя дружба мне пришлась бы по душе. Но я тоскую по мужской любви.
Тут темнокожая девушка обняла ее.
— Я могу подарить тебе больше любви, чем любой мужчина, — ворковала она. Не успела Накшидиль вздохнуть и закрыть глаза, как Зейнаб начала ласкать ей одну грудь. Накшидиль вскочила и быстро отодвинулась. — Тебе страшно, хемширем[61]? — спросила Зейнаб и недобро рассмеялась.
Накшидиль, почувствовавшая отвращение, лишь сказала: — Не льсти себя надеждой, что сможешь называть меня сестрой.
— В тех, кто желают меня, нет отбоя, — фыркнула Зейнаб, откинула голову и спокойно ушла.
Воистину, она сказала правду. По коридорам ходили девушки, жизни которых были опустошены. Некоторые старались заполнить эту пустоту любой дружбой. Но женские ласки не могли заменить Накшидиль любовь Селима. Она лишь все больше печалилась и мрачнела.
Несколько дней спустя она снова пришла на урок музыки, и мы оба убедились, что роман между Пересту и учителем в самом разгаре. Она снова отозвала подругу в сторону.
— Что происходит между тобой и учителем музыки? — спросила Накшидиль.
— О Накшидиль, Садулла-ага сказал мне, что я единственная любовь в его жизни. Я так счастлива, что мне не хватает слов. Прошу тебя, порадуйся за меня, — умоляла Пересту. Она улыбнулась, и ямочки на ее щеках показались глубже, чем прежде.
Однако я понял всю глубину печали Накшидиль, когда увидел, что она с трудом сдерживает слезы.
Спустя мгновение в класс вошел дьявол в лице Айши, за ней тенью следовал Нарцисс.
— Как противно слышать этот европейский шум, — громко сказала Айша. Она обвела глазами помещение, будто запоминала лица еретичек. Вдруг она заметила Пересту, и ее взгляд остановился на девушке. — Так больше не может продолжаться, — выпалила Айша, обращаясь ко мне.
— Я нахожу эту музыку очень красивой, — ответил я.
— Я говорю не о музыке. Она просто скверна. Но я наслышана об этой Пересту и ее романе с учителем музыки.
— О, я думаю, что это всего лишь слухи, — пробормотал я, теперь уже по-настоящему беспокоясь за эту девушку.
— Такие истории не возникают из воздуха. В них всегда есть доля правды. Об этом следует донести главному чернокожему евнуху.
— Но ее ведь… ее убьют, — заикаясь, сказал я, — и его тоже.
— Они оба ведь знали, на что идут.
— Все же, — возражал я, — они ведь никому не причиняют вреда.
— Они вредят мне, — заявила она. Сказав это, Айша подошла к Пересту, указала на нее пальцем и сказала: — Отвратительное создание, ты тайком заигрываешь с мужчиной. Что ты себе позволяешь? — Тут она вцепилась Пересту в волосы.
Мы не успели опомниться, как уже Пересту тащила Айшу за волосы. Нарцисс пытался вступиться, но Садулла-ага остановил его. Обе женщины катались по полу, визжали, пинали друг друга и таскали за волосы. Накшидиль молила меня остановить их, но вмешаться означало бы то же самое, что войти в логово льва с куском сырого мяса в руке. Я никогда ничего подобного не видел в гареме. Но самое плохое было еще впереди.
Пересту хотела встать, но только она попыталась подняться, Айша потянула ее назад и укусила за лицо. Если бы меня не волновала Пересту, я бы сказал, что этот спектакль оказался лучше, чем борьба янычар, тела которых смазаны маслом. По правде говоря, было ужасно смотреть на этот взрыв ревности. Я знал, что Пересту грозят неприятности за то, что она напала на Айшу, даже если поступила так, защищая себя. Румынка лежала на полу и стонала от боли, по ее щеке струилась кровь. Накшидиль бросилась к ней, а Айша ушла и приказала мне тут же сообщить обо всем Билал-аге. У меня не было выбора. Эта женщина все же приходилась матерью принца Мустафы, наследника престола. Я умолял главного чернокожего евнуха сжалиться над Пересту и учителем музыки.
— Его тут же заключат в тюрьму, — ответил тот.
— А что будет с ней? — спросил я.
В ответ он закатил глаза. Следующим утром я узнал, что султан потребовал смерти Садулла-аги. Это была последняя новость, какая достигла моих ушей перед тем, как спустя два дня султан, устав от государственных дел, объявил о представлении накануне месяца Рамадана. Кукольный театр и концерт должны были внести хотя бы некоторое разнообразие в жизнь султана.
Как всегда, ради подобных торжественных случаев в зале представлений женщины нарядились в шелка, украсили руки и ноги драгоценностями, источаемые ими ароматы перемешивались с витавшим в воздухе запахом ладана. Мы вошли, валиде-султана Миришах явилась во главе принцесс, жен султана, наложниц, остальных рабынь и чернокожих евнухов. Когда Миришах села на возвышенной платформе, другие выстроились и остались стоять. Находясь позади Накшидиль, сидевшей напротив Айши, я вспомнил день, когда Накшидиль в первый раз вошла в это помещение и танцевала перед Абдул-Хамидом. «Как далеко мы зашли», — подумал я. Все с нетерпением ждали прибытия султана.