Обычно Турции удавалось поддерживать равновесие. Всякий раз, когда на нас нападало то или другое европейское государство, мы призывали на помощь врага своего недруга. Наверное, поэтому говорят, что «враг моего врага — мой друг». Иногда чаши весов больше походили на качели, когда мы метались между британцами и французами, русскими и австрийцами. Разве еще вчера французы не были нашими лучшими друзьями? На этот раз нам на помощь бросились британцы. Правда, у адмирала Нельсона больше болела голова о том, как защитить Индию от французов, чем сохранить турецкую власть в Египте, но британский адмирал уничтожил французский флот, а это нам было только на пользу.
Потеряв бóльшую часть своих кораблей, французский генерал дальше шел по суше, и в январе 1799 года его войско, преодолев Синайскую пустыню, оказалось в Палестине. Там, в городе Яффе[74], нашим солдатам было нанесено еще одно поражение, и они сдались, но варвары французы все равно убили их: три тысячи мужчин вместе с женщинами и детьми утопили в море. По воле Всевышнего через три месяца, когда французы по побережью двинулись к Сирии, наша Армия нового порядка у Акры уничтожила две тысячи солдат Бонапарта, разрубив им головы мечами.
Французы вернулись к Абукиру. Там их снова ждали войска Оттоманской империи, однако, к сожалению, они не смогли оказать достойного сопротивления врагу. Удача покинула нас, и французы прижали наши войска к морю: тысячи турецких солдат утонули в заливе, а Бонапарт утвердил свою власть над Египтом.
Люди расстроились, когда до наших берегов докатилось известие о поражении. Унизительная потеря столь важной провинции усугубилась огромной потерей среди турецких солдат. Султан тут же отомстил французам. Все, связанное с Францией, было подвергнуто осуждению. В тюрьму отправили не только французского посла и его помощников; всем французским советникам приказали покинуть страну. Все французское имущество было захвачено. Всем французским гражданам, живущим в Оттоманской империи, приказали регистрироваться в мусульманских судах. Всех везиров, лояльно настроенных к Франции, бросили в тюрьму. Во дворце запретили даже упоминать о Франции. Мне не надо говорить, что эти события сулили Накшидиль.
Конечно, больше не играли европейскую музыку, не исполняли европейские танцы, вино не пили даже тайком. В довершение всего она не получала никаких известий или приглашений, ее имя не произносилось даже шепотом. Одно ее присутствие уже грозило обернуться скандалом.
Какое-то время Накшидиль так плакала, что я опасался, как бы у нее не иссякли носовые платки.
— Что же мне делать? — вопрошала она. — Как мне жить дальше? Меня невероятно унижают. Я даже лица никому не могу показать.
— Вас не должно беспокоить то, что говорят люди, — сказал я, зная, однако, что слухи уже расползлись и весь гарем сплетничает о том, в какой переплет она попала.
Боясь показываться, она, как могла, избегала встречаться с наложницами в банях и ходила туда, когда там никого не было. Она перестала посещать музыкальный класс и только изредка доставала скрипку, настраивала струны и, опасаясь исполнять свои любимые произведения, наигрывала грустную турецкую мелодию. Накшидиль спрятала французские книги еще глубже в шкаф и читала их лишь тогда, когда я стоял на страже. В садах она гуляла одна, роняя лепестки, словно слезы. Когда она вышивала, ее иголка вонзалась в ткань, будто в сердце.
Трудно представить, как тяжело мне бывало, когда снова и снова мне приходилось сообщать, что по приказу султана, отданному главному чернокожему евнуху, ее лишили привилегий. Сначала более чем наполовину урезали хлеб, масло, сахар, мед, кофе, чай, муку, мясо, овощи и фрукты. Несколько недель спустя пришло известие, что деньги на карманные расходы сократили на две трети. В следующем месяце большую часть драгоценностей — бриллиантовые и рубиновые ожерелья, серьги с рубинами, кольца с сапфирами, пояса, усыпанные жемчугами и бриллиантами, — пришлось вернуть в казну. У нее отобрали часть рабынь. Ей оставили только Бесме и Хуррем.
В довершение всего в августе 1798 года принцу Махмуду исполнилось тринадцать лет и, согласно правилам Топкапы, его через несколько месяцев забрали из детской комнаты и доставили в дворцовое медресе[75], которой ведали улемы. Он жил в Клетке принцев вместе с братом Мустафой и официально готовился под опекой шейх-уль-ислама и религиозной верхушки к тому, чтобы взойти на трон султана и стать халифом исламского мира.
74
Яффа — приморский город в Палестине, на скалистом берегу Средиземного моря. Часто город служил первым пунктом высадки европейцев. В 1799 г. захвачен Наполеоном.
75
Медресе — мусульманское учебное заведение, выполняющее роль средней школы и мусульманской духовной семинарии.