К тому же я прислуживал Накшидиль, а также женам султана. Их теперь было шестеро, и они посылали меня то туда, то сюда: купить ткани у киры, когда та придет в Топкапу, приобрести безделушки на Большом базаре или мази на рынке пряностей. И всем им нужна была одна вещь — тайное зелье, которое поможет забеременеть. «Спроси, поможет ли это, — шептала одна, называя какое-то средство, о котором услышала. — Узнай, что у них есть, — просила другая, — должны же эти неверные чем-то пользоваться».
Я шел по узким дорожкам Большого базара, пробиваясь сквозь толпы нетерпеливых покупателей, и понимал, что найду здесь мало подходящего для дворца, хотя тысячи лавок торговали всем, включая доспехи, книги, ковры, шелка, тюрбаны и драгоценности. С годами я подружился с некоторыми торговцами Старого Бедестана[77], и стоило мне только войти под своды залов, где лежали самые лучшие товары, как меня встречали почтительными поклонами. Тот, кто делает закупки для гарема, считается важным человеком. Я останавливался то тут, то там, выпивал чашку кофе, прислушивался к сплетням и начинал торговаться за числившийся в моем списке товар.
После этого я направлялся к торговым рядам, прохаживался мимо тысяч ярких мешков, наполненных до краев пряностями и травами: гашишем, хной, гиацинтом, тмином, сандаловым деревом, корицей, льняными семенами, мятой, белым маком, опиумом, амброй, имбирем, мускатным орехом и тысячелистником. Снова вернувшись в излюбленные лавки, я пил кофе, обдумывал услышанные новости и, все еще помня мольбы девушки, покупал новейший эликсир. Но все тщетно: известий о наследниках султана не приходило.
Даже Накшидиль отправила меня на базар, но с совершенно другой просьбой.
— Я хорошо припрятала свои книги, но очень боюсь, как бы Мухаммед Раким не обнаружил их и не подверг меня наказанию, — сказала она. — Мне жаль с ними расставаться, но посмотри, что можно за них получить. Вырученные деньги совсем не помешают.
Спрос на французские книги упал. Все, что было связано с Францией, вызывало косые взгляды. Однако я делал, что мог, уламывая торговцев, будто те были юными девственницами, и потихоньку продал почти все ее книги. Осталась всего одна или две. Одним зимним днем я вернулся с базара и зашел к Накшидиль.
— По ту сторону реки, в Пере, царит большое оживление, — сообщил я.
— С чем это связано? — спросила она.
— Видите ли, для нас пока все еще идет тысяча двести четырнадцатый год. Однако для неверных старый век истек и начался новый.
— Боже мой, — сказала она. — Неужели уже наступил тысяча восьмисотый год? Тюльпан, это означает, что я здесь провела уже двенадцать лет.
— А я здесь уже двадцать пять.
В декабре того года, спустя двенадцать месяцев после того, как Накшидиль отправила Хуррем к Махмуду, эта девушка вдруг неожиданно вернулась. Она пришла ближе к вечеру, неся под рукой толстую бочу.
— Пожалуйста, пожалуйста, — прошептала она сразу, как закрылась дверь.
— Что случилось? — нетерпеливо спросила Накшидиль.
Пухленькая Хуррем положила сверток на диван и осторожно развернула его содержимое. В нескольких слоях кашемира был завернут только что родившийся ребенок. Во рту у него был кляп из куска ткани, не позволявший кричать.
— Боже мой, Хуррем, ты с ума сошла? — воскликнула Накшидиль.
— Ах, моя госпожа, я так волнуюсь, — пропищала Хуррем. — Когда я обнаружила, что со мной произошло, я так заволновалась, что захотела всем рассказать об этом.
— Надеюсь, ты об этом никому не сказала, — сказал я.
— Кто-нибудь обратил внимание на твой живот? — спросила Накшидиль.
Я взглянул на пышное тело девушки и уже знал, каков будет ответ.
— Это было нетрудно, — честно призналась она. — Я не очень худая, а много слоев одежды позволили мне скрыть живот.
— И когда ты родила? — начала выяснять Накшидиль.
— Сегодня, рано утром.
— Кто-нибудь знает об этом? — спросил я.
— Вряд ли. Я изо всех сил старалась, чтобы все прошло тихо. Он… он заплакал раз или два до того, как я дала ему грудь.
— Если кто-то заметит ребенка, его задушат, — сказал я. — Тебе придется отказаться от него.