Выбрать главу

Потом он достиг водоема у скал. Взгляд его остановился на тонкой струйке водопада, падающей сверху. Вода собиралась в пруд, и хотя он стал сейчас меньше, с обильной тиной по краям, но в середине, Чимал это знал, было еще глубоко. Здесь должна быть рыба, большая рыба со сладким мясом на костях, прячущаяся под камнями уступа. Он срезал ножом тонкую ветку и заострил ее.

Растянувшись на животе на нависающем над водой уступе, он заглянул в прозрачные глубины пруда. Мелькали серебряные искорки – след движения рыбы в тени. Она была вне досягаемости. Воздух был сухим и горячим; отдаленное пение птицы в лесу казалось в тишине неестественно громким. Зопилоты были птицами, и они питались всеми видами мяса, даже человеческого, он сам в этом убедился. Когда? Пять или шесть лет назад?

Как всегда, его мысли ускользнули прочь от этот воспоминания, но на этот раз с небольшим успехом. Горячая волна раздражения, что уже трогала его в поле, вновь захлестнула его, и во внезапном приступе гнева он ринулся навстречу этому воспоминанию. Что он, собственно, видел? Куски мяса. Может быть, то был кролик или армадильо? Нет, он не мог в такое поверить. Человек был единственным существом, достаточно большим, чтобы стать источником подобной плоти. Один из богов положил их туда, возможно, Микстес, бог смерти, чтобы кормить своих слуг – хищников, приглядывающих за мертвыми. Чимал видел этот дар богов и убежал – и с ним ничего не случилось. Со времени той ночи он молча ходил в ожидании мщения, но оно не пришло.

Куда ушли годы? Что произошло с мальчиком, что вечно находился в состоянии беспокойства, вечно задавал вопросы, на которые не было ответов? Раздражение сделалось еще более сильным, и Чимал выпрямился, поднял голову и посмотрел на небо, туда, где над каменной стеной, подобно черной печной дверце, парил хищник. «Я был мальчиком, – сказал Чимал, почти вслух произнеся эти слова и впервые принимая когда-то случившееся. – Я был полон страха и спрятался внутри себя, ушел в себя, как рыба уходит в тину. Но почему это беспокоит меня теперь?»

Он быстро огляделся, как будто ища, ком убить. Теперь он мужчина, и люди уже не оставят его в покое, как делали это, пока он был ребенком. На него наложены обязанности, он должен делать новые для себя вещи. Он должен взять жену и построить дом, иметь семью, становиться старше и в конце концов...

– Нет! – крикнул он так громко, как только мог, и прыгнул с камня. Вода, холодная от талом снега, смыкалась вокруг нет, давила на него, и он нырнул глубже. Его открытые глаза видели окружающую его тенистую синеву и морщинистую, испещренную пятнами света поверхность воды над ним. Здесь был другой мир, и он хотел остаться здесь, вдали от своем мира. Он погружался все глубже, пока не почувствовал боль в ушах, а руки его не коснулись тины, пластами лежавшей на дне пруда. Но тут, хотя он продолжал думать о том, что хотел бы здесь остаться, ему стеснило грудь, и, независимо от его воли, руки его сделали все, чтобы вынести тело на поверхность. Рот его открылся, тоже не дожидаясь сигнала, и в грудь хлынул поток горячего воздуха.

Выбравшись из пруда, он остановился на краю уступа. Вода стекала с его одежды, хлюпала в сандалиях. Он посмотрел на каменную стену и водопад. Он не может оставаться вечно в подводном мире. И тут, во внезапном приступе понимания, он осознал, что не может также оставаться и в мире его долины. Если бы он был птицей и мог улететь прочь! Когда-то из долины был выход, и то были, должно быть, удивительные времена, но землетрясение положило этому конец. Мысленно он видел болото на другом конце длинной долины, рядом с основанием огромного валуна и его уступов, которые закрывали проход. Вода медленно сочилась между камнями, и птицы пролетали наверху, но для людей долины прохода не было. Они били во власти огромных валунов и еще более могущественного проклятия. То было проклятие Омейокана – бога, чье имя никогда не произносится вслух громко, но лишь шепотом. Говорили, что люди забыли богов, храм стоял засыпанный песком, а жертвенный алтарь был сух. И в один день и в одну ночь Омейокан стал трясти холмы и тряс их, пока они не упали и не отгородили долину от остального мира. И пять раз по сто лет должно было пройти, прежде чем выход откроется вновь – если люди будут исправно служить все это время храму. Жрецы никогда не говорили, сколько времени уже прошло, да это и не имело значения: наказание все равно не окончится раньше, чем окончится их жизнь.

Каков же внешний мир? В нем были горы, это он знал. Ему были видны их пики вдали и снега, что белели на склонах зимой и превращались в узкие полоски на северных склонах летом. Больше он о нем ничего не знал. Там должны были быть деревни, похожие на его собственную, в этом он был уверен. Но что еще? Должно быть, люди, живущие там, знали то, чего не знали его соплеменники – например, где искать металл и что с ним делать. В деревне еще сохранилось несколько топоров и ножей, считающихся сокровищем: сделанные из сверкающего вещества, которое называли железом, они были мягче, чем инструменты из черного стекла, но не ломались, и их можно было затачивать снова и снова. А у жрецов была шкатулка, сделанная из железа и украшенная драгоценностями. Эту коробку они показывали людям в дни особых празднеств.