Последовавшую за предложением Ярона сцену тоже пропустим…
Уже совсем поздно было, и надо бы мне Степаныча уложить у Ефимовны в комнатке за ванной — про письмо вспомни–ли, от Фриновского, замнаркома. Мы его со стариком вдвоем прочли, когда я одеяло вкруг моего Вергилия подоткнул, как он мне раньше когда–то. В Детдоме.
Письмо было коротким, теплым, будто к любимым родителям или к очень почитаемому человеку. Я вообще заметил: бывшие знакомцы и коллеги Степаныча по его страшному ведомству — все, от главврача медсанслужбы Абрамзона до варсонофьевских «козлобоев», — относились к нему одинаково почтительно. Как к старшему в семье…
Итак, письмо. Надо учесть, кем был его автор. А был он обер–палачом — никакие Антоновы—Овсеенко с Тухачевскими ему в подметки не годились с их шалостями в Кронштадте или на Тамбовщине. Кроме погранвойск, под его началом действовали, — до последнего младенца и старухи вырубая казачьи куреня уже отвоевавшей Гражданскую России, — каратели «Особой бригады» ВЧК-ОГПУ и тоже «Особого кавалерийского корпуса». Свои Фриновского боялись суеверно. И вот, это письмо… Но не в стиле его дело — в письме Фриновский просил Ивана Степановича извинить его, что не сумел сделать этого нужного дела прежде, но пришло время, появилась счастливая возможность. Потому он просит: срочно зайти в Хозуправление наркомата и получить выправленный ему, Степанычу, «ордер на очень хорошую, большую, светлую комнату с балконом в сад в двухкомнатной квартире бельэтажа дома по Скатертному переулку…» Подоткнутый одеялом, сидел мой старик оглушенный, молчаливый. Раскачивался, будто молился… Утром, никому ничего не раскрыв, мы пошли в Скатертный. Уютнейший переулочек вблизи Никитских ворот. Дом, как новый. Зеленый двор. Балкон над ним на месте. Поднялись. Не залапанная белая, в золоченых цельных разводах, двустворчатая дверь. Степаныч пальцем потрогал бронзовые ручки. И молча стал спускаться. Я ничего не понял.
— Чего же ты? Почему не зашли?
— Зачем? Печати видел на дверях, сургучные? Нет? А надо бы…
— Но их же снять можно! Их в твоем хозуправлении снимут. Ордер же!
— Снимут, мальчишечка, снимут. Только кто потом с нас, подлецов, подлость нашу снимет, когда мы в эту квартиру зайдем, а она еще теплая от ее прежних жильцов, которых они недавно, видать, отсюда вытащили. Жили, мальчишечка, без белых дверей — дальше жить будем не хуже. Не нехристи, «распявши Его, делить одежды Его»! Не мародеры мы…
Глава 70.
Тетка Катерина постоянно сбегала из дома «в тишину», в лес — на дачу. Без ее приглашения никто возникать там не смел.
Даже избранные завсегдатаи ее московского дома. На природе она пыталась отойти от содома богемы — тем более богемы ГАБТовской, к тому времени почти поголовно трудившейся сексотами Лубянки. На природе она пыталась отдохнуть от осаждавших ее в городе толп неугомонных балетоманов и состарившихся поклонников–неудачников. Снять хотя бы частицу непереносимого напряжения из–за обезьяньей наглости «кремлевских ебунчиков», которые круглосуточно охотились на ее малолетних учениц и учеников. Остаться наедине с собой и… с ясноглазым уланским офицером, портрет которого постоянно стоял в ее спальне на мольберте под полотняным покрывалом.
В такие дни и ночи дачного сидения одна только Бабушка была с нею — не позволяла ей раскисать и плакать. Послушав старую, тетка утирала слезы. Целовала глаза внимательно глядящего с полотна человека. Завешивала его изображение… Он ничем помочь ей не мог. Ее спасала и сохраняла всемирная слава и почтенный возраст. Ее, но не любимых ею и совершенно беззащитных учениц… Вот, и недавно совсем… Совсем недавно похотливое ничтожество — Калинин — надругался над одной из таких девочек, над пятнадцатилетней Беллой Уваровой. Подробности преступления, совершенного годом прежде, чем Кренкель и Шрадер разыскали меня, я узнал от друзей и врачей тетки Катерины. Много, очень много позднее на Западе вышла книга Леонарда Гендлина «Исповедь любовницы Сталина»[9].
Хорошо знакомая мне ее героиня Вера Александровна Давыдова, в те годы ведущая вокалистка Большого театра в Москве, полтора десятилетия работавшая бок о бок с Гельцер, имя Беллы Уваровой тоже назвала. Сама Давыдова относилась к Екатерине Вавильевне как к матери. Любила ее. И была безмерно горда вниманием к себе «великой Гельцер». До прочтения ее «Исповеди» я особой близости в их взаимоотношениях не предполагал. Конечно, выбирая путевки в одном и том же месткоме, они, бывало, отдыхали вдвоём в Поленово на Оке, в подмосковном Уском, у моря в Крыму, или на Кавказе. Тетка, по простоте, доверяла Давыдовой. А в 1938 году даже воспользовалась невероятной оказией — передала через нее ясноглазому другу своему письмо и посылочку! Возвратившись с финских гастролей, Вера Александровна привезла Катерине Васильевне ответ — посылищу и послание. Счастью тетки конца не было!