Люда почти бессознательно прислонилась ко мне, глядя вверх прищуренными глазами.
— Гена, — шепотом сказала она, — это из какой-то сказки, правда? Это как мелодия. Я слышу: оно поет, это дерево. Поет хорал, прославляющий жизнь. Слышишь?
Она прикрыла глаза ресницами, и густая тень легла под ее глазами, а по лицу блуждала тихая улыбка. Она открыла глаза и снова посмотрела вверх, и я увидел в ее темных зрачках верхушку сосны, небо в беловатых облаках, которые плыли куда-то вместе с нею, составляя что-то нераздельное, что нельзя было нарушить, не утратив гармонии, до чего нельзя дотронуться, не разрушив красоты.
Потом мы собирали хворост, время от времени бросая взгляды на сосну и любуясь ею. Наконец, набрав сколько можно было прихватить с собой, мы повернули назад, когда же еще раз оглянулись, сосны уже не было видно. Ее скрыли чахлые осины.
— Мы еще придем сюда, хорошо? — сказала Люда.
Я кивнул головой.
После ужина, легко поддавшись уговорам ребят, я решил вернуться в Поречье на следующее утро. Дороги тут — на какой-то час, и можно легко было успеть до того времени, когда в интернате потребуется машина.
Понемногу все успокоились, собравшись у костра, сидели большим плотным кольцом. Пламя поднималось в темное небо, и лица детей розовели в отблесках огня.
Сначала пели песни. Затем стали расходиться те, кто более других устал за время пути, и вскоре остались мы с Людмилой и еще шесть-семь наиболее стойких ребят. Среди них была и Таня Тихончук, дочь Вали, девочка с чистым, нежным лицом, которое озарялось сейчас ласково-розовыми отблесками огня.
Людмила запрокинула вверх голову и прочла:
— Кто это? — спросила она.
— Наверно, Богданович, — тихо сказала Таня, затем, помолчав, повторила: «Блестит на небе звезд посев…»
Она тоже, как и Людмила, посмотрела вверх, словно хотела проверить то, о чем говорилось в стихотворении. Но вдруг какая-то новая мысль промелькнула в ее глазах.
— Между прочим, кто знает про аннигиляцию? — спросила она.
— А с чем ее едят? — отозвался кто-то.
— Это такое физическое явление. Понимаете, позитроны встречаются со свободными электронами и преобразуются в фотоны, это значит — в свет. И вещество становится лучом солнца. Здорово, правда?
— Ну и что? — спросил тот же голос.
— А то, что ты темный человек, Корень, — немного раздраженно сказала Таня. — Ученые доказали, что есть частицы и античастицы. Встречаясь, они полностью преобразуются в свет. При этом в гигантских размерах излучается энергия. И есть гипотеза, будто во вселенной существует антимир. Вот…
— Откуда ты об этом знаешь? — спросила одна из девочек, Лариса.
— Прочитала в одной книге… Но не в этом дело… Я вот о чем подумала. В космическую безбрежность отправляется наш земной корабль. Представляете? И вдруг встречается с антимиром. Мгновенная аннигиляция. От корабля остается только колоссальной силы луч света. Никто из экипажа не успевает сообщить о несчастье на Землю, и только луч, яркий-яркий, летит из неоглядной дали, как вестник непоправимого. А девушка ждет своего любимого, который улетел на этом корабле. Выходит по ночам из дома и с волнением смотрит на небо. И видит слабый всплеск света, который гаснет у нее на глазах… Я, если бы смогла, написала бы об этом стихи.
— Однако и фантазия у тебя… Жюль Верн, — заметил все тот же мальчишеский голос, хотя равнодушный тон, которым были сказаны эти слова, свидетельствовал, что картина, нарисованная Таней, ничуть его не затронула. Он громко, заразительно зевнул, поднялся и отошел от костра.
Остальные молчали. Равнодушие Кореня только подчеркивало волнение, охватившее других; и то, что никто не отозвался на его слова ни шуткой, ни обидным замечанием, говорило о глубине мыслей, вызванных необычной, неожиданной поэтичностью рассказа Тани, его фантастичностью и земной неисчерпаемостью тоски.
— Да, Таня, поразила ты нас. Даже думать о другом не хочется, только о твоем корабле, который врезался в антимир, — сказала наконец Людмила. — Но давайте додумаем уже в палатках. Гасите костер — и спать.