Но вместо этого его губы смягчились, давление ослабло. И тут она почувствовала, как кончик его языка едва коснулся её нижней губы. Раз. Второй. Всего лишь лёгкое прикосновение, не более, но по спине у неё пробежала обжигающая дрожь. Сердце сбилось с ритма. Он пробует её? Проверяет, здорова ли она, годится ли на мясо? О, Богиня…
К её невероятному облегчению, он поднял голову. При этом волосы качнулись, обрамляя лицо, и кончики прядей скользнули по её щеке. К её удивлению, они оказались мягкими — нежнее, чем её собственные. Но она всё ещё не смела выдохнуть, будто это мог быть её последний вдох.
— Ты, милая, сладка, как я и боялся.
Как он боялся? Это она вот‑вот будет растерзана! Разорвана на куски, а потом перемолота этими ослепительно белыми зубами в квадратной, угрожающе твёрдой челюсти.
— Нет! — выкрикнула она.
В ответ он отпустил её руки и откинулся на корточки, по‑прежнему удерживая её бёдра своим весом. — Да. Ты определённо слишком сладкая, чтобы разгуливать без присмотра, девонька. — Он тяжело вздохнул. — Я не желаю тебе зла, хоть и это я ранил тебя, и за это смиренно прошу прощения. Я хотел лишь спасти тебя от волка.
От волка! Она совсем забыла про бедного Волка. С ужасом, заранее страшась ответа, она спросила: — Он мёртв?
— Нет. Мой клинок миновал его и попал в тебя. — Он нервно провёл руками по волосам, откидывая их с лица. — Как я мог промахнуться — до сих пор не пойму.
Её облегчение от того, что Волк жив, тут же погасло, стоило ей осознать: именно этот человек чуть не убил его. Дыхание застряло в груди. Этот мужчина убивает, не задумываясь.
Ангус стиснул зубы, видя, как в её густо опушённых ресницами ледяных глазах снова вскипают слёзы, а страх проступает на каждом движении. Ему вдруг отчаянно захотелось чего‑нибудь крепкого — галлон виски сейчас пришёлся бы как нельзя кстати. Он осторожно провёл мозолистым большим пальцем по её нежной щеке. Она дёрнулась, будто от ожога.
Господи всемогущий, она сейчас была похожа на разъярённую кошку: лицо пылало, брови сошлись в одну линию, зубы оскалены. В другое время он бы расхохотался — да только знал, что это напугает её ещё сильнее. А ведь немало крепких парней теряли дар речи, когда Ангус смеялся… особенно если в тот момент он держал клинок у их горла.
— Девонька, тебе нет нужды бороться со мной. Нет. Клянусь. Успокойся. — Он сдвинулся чуть вбок, но по‑прежнему крепко держал её за одну руку. — Ну вот. Так лучше?
— Да… — выдохнула она.
Пока она делала несколько судорожных вдохов, он скользнул взглядом по её боку. Свежей крови не было, и он с облегчением выдохнул. Теперь пора заняться главным: выяснить, кто она такая и к какому роду принадлежит. — Как твоё имя, девонька?
Она смотрела на него, как загнанный лесной волк: эти необыкновенные ледяные глаза сузились, прямой нос чуть подрагивал, улавливая запахи, голова слегка поворачивалась то в одну, то в другую сторону — будто она прислушивалась, не идёт ли кто на помощь. Или прикидывала, куда броситься, если представится шанс. Тщетно. Не зря же его прозвали Ангусом Кровавым.
Наконец она тихо пробормотала: — Бердалейн.
Бердалейн? Нет. Должно быть, она не поняла вопроса. Ни одна здравомыслящая мать не станет обрекать ребёнка на такое тяжёлое имя — это скорее ласковое прозвище для сироты, того, кто остался без родных. — Я имел в виду твоё христианское имя, девонька. — Ему нужно было узнать её фамилию, её клан — и тогда он сможет передать её родным и отправиться дальше по своим делам.
Она икнула и прошептала: — Берди?
В голосе её звучала неуверенность, будто она сама сомневалась. — Пусть будет Берди, — кивнул он. — Значит, так. — Похоже, придётся подойти к делу иначе. — А кто твой отец?
Она сжала губы в тонкую жёсткую линию и тихо выговорила: — Стыд.
Стыд? Насколько ему было известно, такого клана не существовало. И вряд ли она имела в виду «позор» или «унижение». Он вгляделся в неё, пытаясь понять, и наконец решил, что она, должно быть, ударилась головой при падении. Она ведь и правда была хрупкой, не из тех, кто легко переносит падения. Да, скорее всего, удар по голове и вызвал эту путаницу в словах. Он заставил себя набраться терпения и мягко спросил: — Тебе больно, Берди?
Её глаза округлились, словно у совы. Ага. Окажись он на её месте — тоже не стал бы отвечать, боясь дать врагу ещё одно оружие против себя. — Приму это за «да», но не бойся. Я отведу тебя к твоим родным.
Но, казалось, от этих слов она испугалась ещё сильнее и отчаянно замотала головой: — Нет! Пожалуйста, господин, отпустите меня!
— Ты сбежала из дома? — Он решил, что, скорее всего, она пыталась ускользнуть от господина, который хотел выдать её замуж за кого‑то, кто ей не по душе.